— И откуда вы съехали?
— Дальше по этой дороге деревня наша стояла. Верхом дотуда быстро доскачете, а пешком полдня шагать нужно.
— А съехали оттуда почему?
— Так земля родить перестала.
— Значит и отсюда скоро сниматься придётся? Если два десятка лет вы тут рожь сеете, то почвы должны уже истощиться, — Гриша представил себе хлопоты связанные с переездом на новое место и ему стало страшно от осознания масштаба предстоящих крестьянам работ.
— Не. Поживём пока тут. Надоумил нас добрый человек, как плодородие сохранить. Хлопотно, конечно, а только не надо теперь ни пни из земли выворачивать, ни дома по брёвнышку раскатывать, а потом на новом месте заново собирать, — старик приготовился рассказывать, а Гриша присел рядышком. — Мы по осени листву палую в лесу в кучи сгребаем, а потом по снегу свозим её на поля, да весной запахиваем.
— Это как так, если там с осени уже посеяно, ведь загубите озимые!
— Озимые мы не трогаем, а саму эту землю оставляем отдыхать. Золы туда подсыпаем, что нажигаем после очистки леса, навоз разбрасываем перепревший и камень-известняк понемногу пережигаем, а потом чуток пушонки добавляем. От этого земля легчает, и плуг по ней веселее идёт. Ну и родит не в пример обильней. Не так, как сразу после пала, но голодать не приходится.
— А в оброк много берут?
— По восемь пудов с работника ржи, да овса по двенадцать.
— И сколько ж работников тут?
— Восемь. Шесть ведь хозяйств, да у двоих сыновья взрослые уже. После жатвы один в солдаты податься хочет, а второй женится. Вон уже брёвна ждут, когда избу из них рубить станем.
— А скажите, добрый человек тот разумник, что вас землю удобрять надоумил, он не из Берестова сюда заглядывал? — есть у Гриши подозрение, что это Филипп местным мужичкам насоветовал.
— Нет. Это Волкер-немчин. Его Акулька, вдова моего старшенького, на ярмарке из холопства выкупила, чтобы было кому работать, ну да потом он уже и не холопом стал. Сошлись они по молодому делу, деток завели, да и меньшицу потом приняли. По-людски живут, — старик отвечает обстоятельно, с видимым удовольствием.
— За что же Волкера того похолопили?
— Полоняник он. Чурсайцы его в набеге взяли. Сюда на Ендрик они добычу свою привезли продавать, что награбили, да только не шибко торг у них шёл. Так что с Акулины недорого взяли.
— Необычные дела! Так что, дедушка, кроме вашей деревеньки никто больше такой способ землю в плодородии соблюдать не перенял?
— Как не перенять? В Берестове, да в Царёвке, в аккурат, куда наших девок замуж взяли, там и осели мужики на месте. Перестали на корчёвке надрываться.
***
"Интересные дела", — размышлял царевич. — "Это ведь, получается, что многожёнство — обычай языческий — всё ещё в ходу".
Лошади, пущенные рысью, вскоре пронесли своих седоков мимо бывшей деревни, которая угадывалась уже невнятно. И срубы, и камни печей отсюда были перевезены на новое место, а всё остальное сгнило за долгие годы. Отдельные столбы бывшей изгороди угадывались среди березняка, где крошечные ёлочки и сосенки виднелись то тут, то там. Если бы не пара развалившихся построек, видимо, брошенных из-за ветхости, и теперь догнивающих бесформенными кучами, то вообще могли и не заметить останков деревушки.
Перед полуднем увидели большой дым, а ещё через час добрались до широкой просеки, на которой пылали огромные костры. А вот тут земледелие велось старинными методами. Сваленный зимой лес просох и сгорал. В дальнем, уже выжженном конце будущей нивы, шла корчёвка. Огромными, сделанными из целого древесного ствола вагами, подсунутыми под пень через подкоп, из земли вырывали обугленные колоды с корневищами, тоже пострадавшими от прошедшего по верху пала.
Хотя, на полянке неподалеку женщины расстелили рушники, и накрывали обед для своих чумазых от растёкшегося по лицами вместе с потом пепла мужичков. Поздоровались, достали из сум пироги, что прихватили с собою в дорогу, и напросились к общему столу. Поначалу в их сторону косились, но когда хряпнули по глоточку налитого из Федоткиной фляжки курного вина, да закусили ещё мягкими — утром из печки — расстегаями, подобрели и разговорились. Гости помалкивали и выслушивали жалобы на тяжкий труд. Потом кто-то помянул балакинских ребят и все их дружно осудили за непочтение к обычаям предков и за лодырство. Они, видишь, зимой на санках катаются с заготовленной с осени палой листвой, а по-настоящему, как крепкие мужики и не работают.
Слушая разговоры и поглядывая на собеседников, Гриша вдруг словно прозрел. Ведь тут все — родственники между собой. Старший — большак. Глава рода. Всяк, сказавший слово, поглядывает в его сторону — не прогневил ли. Детворы нет — наверняка в деревне осталась под присмотром девок и молодых мамок. А парни-подростки вообще сидят молча, как и заведено исстари. Когда спрашивали, кто они такие и куда едут, то вопрос адресовался Василию — взрослому. А они, хоть и одеты не в пример добротней, вообще никого тут не интересуют. Как и их мнение.
