— Восэм рублей цвэток, — ответил тот.
— Пять штук дайте.
— Нэ таргуясь? — удивился кавказец.
— А надо поторговаться? Хорошо, давайте за девять.
— Х-ха, — оскалился кавказец, сверкнув белыми зубами. — Шютник? Я тоже лублю пашютить. — Тут он глянул на меня повнимательней и, указав пальцем на мой глаз, заметил: — Ты, я вижю, сегодня уже шютил. Падрался, да?
— Подрался.
— Из-за женщины?
— Получается, из-за женщины.
— Пачти маладэц, — похвалил меня кавказец.
— А почему почти? — поинтересовался я.
— Патаму что после драки у тебя не глаз должен быть красный, а кулак.
Я показал ему покрасневшие костяшки пальцев.
— Вах, — сказал кавказец, — пачти савсэм маладэц.
— А почему почти совсем?
— Патаму что глаз все равно красный. Цвэты для нее пакупаешь?
— Нет, — ответил я.
— А для каво?
— Для другой.
Кавказец покрутил головой и поцокал языком.
— Вот теперь савсэм маладец. Хочешь, я букэт тебе бэсплатно прадам?
— Нет, — сказал я.
— Пачиму? — искренне удивился кавказец.
— Потому что своей женщине я сам хочу дарить букеты, а не чтоб другие дарили.
Кавказец показал мне большой палец.
— Тагда с тэбя сорок пять рублей, дарагой.
— Почему сорок пять, если по восемь?
— Было по восэм. А ты до дэвяти датаргавался.
Я пожал плечами и заплатил. Кавказец выбрал пять самых красивых роз, подумал, почесал небритый подбородок и прибавил к ним еще две.
— Это зачем? — спросил я.
— Адну нельзя, шесть палучится, прымэта плахая, — объяснил кавказец. — А так — ты даришь, и я чуть-чуть дарю.
— Спасибо, — сказал я.
— Нэ за что, дарагой. Падэрешься снова — приходи апять. Пашютим вмэсте.
После рынка настроение у меня заметно улучшилось. К тому же, в гастрономе мне почти без очереди удалось прикупить относительно неплохой коньяк, и я с легким сердцем направился к Октябрьскому дворцу, имея в своем распоряжении бутылку коньяка, роскошный розовый букет и подбитый глаз.
Во дворце, где уже было довольно людно, я сразу же направился в буфет, надеясь, что не встречу там никого из знакомых — мне не особенно хотелось объясняться насчет перемен в моей внешности. Надежды эти тут же рухнули, поскольку за прилавком стояла буфетчица Надя.
— Привет, — сказал я, стараясь держаться к ней правой, неподбитой стороной. — Мне чашку кофе и какой-нибудь бутерброд.
— Здоров, почтальон, — откликнулась Надя. — Ух ты, какой букет! Это мне?
— Э-э-э… — замялся я. Мне сделалось досадно за свою недогадливость, потому что цветы от меня Надя точно заслужила.
— Понятно, не мне, — вздохнула Надя. — Укротительнице своей. А бутылки пустые принес?
— Э-э-э, — столь же внятно ответил я.
— И бутылки не принес. Свинья ты, а не почтальон. Дать бы тебе разочек за такое…
— Не надо, — опередил я Надю, — я сам.
Я сжал руку в кулак и, маскируясь собственным профилем, с размаху, но не сильно, зарядил себе в подбитый глаз.
— Возмездие свершилось, — объявил я, поворачиваясь к Наде анфас.
Надя ахнула.
— Ты что. совсем сдурел?
— Я накосячил, я себя и покарал, — смиренно проговорил я.
— Это ж надо так с головой не дружить. Погоди, я сейчас лед принесу.
— Не надо льда, — улыбнулся я. — Дай мне лучше кофе с бутербродом, а то я сегодня не ел ничего.
— Что-то глаз у тебя быстро заплыл, — покачала головой Надя, сострадательно вглядывясь в мое лицо. — И красный уже весь, как буряк.
— Это потому, что ему стыдно перед тобой, — ответил я. — Вот он и прячется, и краснеет. Да ты не переживай, скоро эта дурацкая краснота пройдет, и он станет фиолетовым, как губы у покойника.
— Ну тебя к черту! — Надю передернуло. — Дурак какой. Бери свой кофе с бутербродом и садись где-нибудь у стенки, чтоб тебя видно не было. Псих ненормальный. У меня ж теперь весь день руки трястись будут.
Я и в самом деле присел у стеночки, где можно было не слишком себя афишировать, с удовольствием жуя и попивая. Спустя некоторое время в буфет наведались мои друзья-фокусники. Мне во второй раз за день захотелось сделаться невидимым, и опять не удалось.
— Ага! — с присущей им деликатностью заорали мои друзья на весь буфет. — Привет укротителю укротительниц!
— Рты закройте, — прошипел я.
— Да ладно, не скромничай, распутная тварь… Мамочка родная, что это у тебя с глазом?
— Поцелуй бешеного зверя, — буркнул я.
— Это Люсьена тебя приложила?
— Зося, леопардиха. Я их вчера ночью перепутал.
— А мы тебя предупреждали, что она стерва.
— Полегче насчет стервы. А то я вам такие же фрески под глазами устрою.
— Ладно, не кипятись, рыцарь. Так что, сегодня к нам после концерта?
— Не-а.
— Опять, что ли, к Люсьене? Тебе одного подбитого глаза мало?
— Мало. У меня их все-таки два.
— Смотри, как бы ни одного не осталось. Ох ты, какие розы! Она тебе, значит, в морду, а ты ей цветы?
— Каждый дает другому то, что может.
