– Посмотри на этот ободок, – тихо сказала Настя и коснулась пальцем позолоты, которая окружала нежное жерло чашки. – Видишь, тут каёмка стёрта. Губами!
Действительно, в одном месте ободка жирное золото редело, и проглядывала сквозь него голубоватая фарфоровая проплешинка.
– Это пили покойники! – расширив глаза, прошептала Настя. – Много покойников. Ещё в девятнадцатом веке. Разве ты не понял? Ведь все они уже умерли.
Самоваров был вынужден согласиться: да, все, распивавшие чаи в девятнадцатом веке, уже скончались, а проплешинка в позолоте – след давно истлевших губ. Ну и что?
Однако пришлось порыться в буфете и среди фарфора коллекционного, высокохудожественного, но явно покойницкого отыскать грубый бокал в оранжевый горошек. Настя бокалу очень обрадовалась.
– Хорошо, что я не успел притащить домой псевдоготический диван, что стоит у меня в сарае. Хотел порадовать тебя, Настя, замечательной антикварной вещью, – засмеялся Самоваров.
– Диван? Тоже девятнадцатого века? – ужаснулась Настя.
– Ага. Сороковые – пятидесятые годы. Самая что ни на есть тургеневская эпоха.
– Значит, наверняка на нём кто-то умер. Ты же помнишь: в старых романах почему-то все обязательно умирали на диванах!
– Ничего подобного – в кроватях умирали чаще. Существовало даже выражение «умереть в своей постели», – возразил Самоваров.
– Если дома умираешь, то действительно выходило в постели. Но часто человек приезжал к кому-нибудь в гости, внезапно заболевал горячкой и… Что это, кстати, за болезнь такая – горячка? Теперь только у алкоголиков она бывает, и то белая. А в старину горячкой болели все подряд, особенно от любви… Так вот, гостю с горячкой стелили на таком диване, какой у тебя в сарае, а гость обычно умирал. Известна масса подобных случаев! На твоём диване, должно быть, целая толпа концы отдала – не враз, конечно, а постепенно, по одному. Бр-р-р! Ни за что на него не сяду!
С таким взглядом на антиквариат Самоваров столкнулся впервые и не сразу к нему привык.
Музыкальные вкусы Самоварова и Насти тоже очень разнились.
– Как хорошо! – улыбнулась Настя, когда из Мраморной гостиной донеслись бойкие звуки рояля.
Самоваров только страдальчески поёжился:
– Опять! Это бренчанье доведёт меня до трясучки. Не знаю инструмента противнее пианино. Унылая механическая колотилка! Хуже только капли на темя – так пытали в застенках инквизиции.
– Ты неправ. Прелестный у рояля звук, такой прохладный. Послушай, какая музыка! Согласна, она немного странная, но…
Самоваров прислушался. Да, это не было похоже на то, чем гремели с утра до вечера юные виртуозы из Мраморной гостиной. В музыке он совершенно не разбирался, но понял: играют некое подобие вальса. Из мерно крутящейся гущи звуков пытался выбраться кто-то маленький и хромой – так, во всяком случае, показалось Самоварову. Этот хромой бился о грубые вальсовые колёса, зигзагами и скачками пробивался в сторонку, на воздух, на волю. В последнюю секунду, спасение было близко, он сорвался и, позвякивая, полетел вниз, в самый водоворот. Вальс понемногу стал пробуксовывать, замедлять ход и наконец остановился. Неугомонного хромого тоже больше не было слышно. Последний звук был не звук даже, а тихий металлический бряк – какая-то мелочь выскочила из испорченной, вконец смоловшей всё живое громады.
Вот как! – прошептала тихонько Настя.
Вообще-то Самоваров давно хотел включить свет, но жаль было вставать и выпускать тёплую Настину руку из своей. Темнота этим воспользовалась. Она моментально сгустилась, хотя не было ещё и пяти часов.
– Я ничего подобного раньше не слыхала. Какая музыка! Теперь-то ты не скажешь, что рояль – это колотилка? – опять шепнула в темноте Настя. Словно ей в ответ рояль тут же разразился камнепадом гамм. Колотилка и есть!
Чья же это была музыка? – не унималась Настя.
Самоваров пожал плечами:
– Наверное, этого… как его?..
Фамилии композиторов все до единой улетучились из памяти Самоварова. Один Чайковский задержался и нежно белел морозной бородкой. Впрочем, и не бородка это, скорее всего, а фонарь за окном…
Нет, такого дикого вальса Чайковский написать не мог!
– Ну вот, ты заснул, что ли? Причём тут Чайковский? – встрепенулась Настя и вскочила с колен Самоварова. – Я лучше сейчас сбегаю и узнаю!
Она всегда очень быстро решала, что надо делать, и умела исчезать молниеносно. Она ловко, наощупь выскользнула из мастерской. Её частые шаги стихли в коридоре, а Самоваров всё сидел на том же месте и чувствовал на плечах и шее, где только что лежали Настины лёгкие руки, невидимое, быстро стынущее, зябкое ярмо. Он вспомнил хромого, которого только что смолола вальсовая машина. Очень странная музыка!
А Настя тем временем пробежала длинный коридор, спустилась по лестнице и бесшумно приоткрыла тяжёлую дверь Мраморной гостиной. Из образовавшейся щели посыпались мелкие горошины гамм, до того безуспешно бившиеся в трёхпудовые позолоченные створки.
