Сын аккордеониста полностью

Сесар поднес чашку к губам и перевел взгляд на пейзаж, простиравшийся за террасой, на сооружавшееся спортивное поле. Три подъемных крана пронзительно-желтого цвета вздымались перед нами; вдали, в районе Урцы, перед каштановой рощей выстроились рядами ольховые деревья. «Твой дядя спас друга моего отца. Он был владельцем гостиницы «Аляска», его называли «американцем». А моему отцу не удалось добраться до… как называется это место?» Он поднял руку и указал на гору за ольховыми зарослями Урцы. «Ируайн», – сказал я. «Да, именно так, Ируайн. Так вот, моему отцу не удалось добраться до него. Его убили раньше». – «В каштановой роще?» – спросил я. «Я точно не знаю». Сесар зажег следующую сигарету. «Твоего дядю зовут Хуан, «так ли?» – спросил он спокойным голосом. «Да, – ответил я. – Скоро он приедет, чтобы провести здесь лето. Говорит, что на ранчо в Калифорнии слишком жарко». – «Посмотрим, может быть, как-нибудь я зайду к нему. Отец Сусанны много рассказывал мне о нем». Я начинал четко видеть второе пространство, в котором действовали некоторые люди из моего окружения: Сесар, отец Сусанны, мой дядя Хуан. Я задал себе вопрос, какова же степень информированности учителя относительно Анхеля. «Я снова вижу у тебя озабоченное выражение лица», – сказал мне Сесар. Он оставил на столе деньги за обед. Я мог бы сказать сейчас ему, как раньше мог бы сказать дону Ипполиту: «Мне в руки попала тетрадь со списком, где перечисляются все расстрелянные в Обабе. Там не фигурирует твой отец, нет никого по имени Бернардино, но в седьмой строчке упоминаются учителя. И больше всего меня беспокоит возможная ответственность Анхеля за убийство твоего отца и всех остальных. Потому что на обложке тетради под строкой Тетрадь по… написано имя Анхель. Я становлюсь больным от одной только мысли о том, что могу быть сыном человека, у которого руки испачканы кровью». Но мне не хватило мужества. «Это пройдет», – ответил я. «Если будешь писать, это тебе поможет. И играть на аккордеоне, разумеется», – сказал он мне. «Аккордеон не поможет», – подумал я.

Сесар допил кофе. «Мне нужно идти к Виктории. Ты же знаешь, она тоже волнуется. – Он встал из-за стола. – Ей плохо дается химия. Не знаю, сможем ли мы что-то сделать за те дни, что у нас остались». Это был обычный Сесар, преподаватель. Он смотрел на меня своими первыми глазами, говорил со мной своими первыми губами.

Тетрадь, которую дала мне в каморке гостиницы «Аляска» Тереза, сейчас прислонена к небольшой стопке тетрадей и фотографий на моем рабочем столе. Горилла с оранжевой обложки смотрит мне прямо в глаза, а когда я наклоняюсь на стуле в ту или другую сторону, следует за мной взглядом. Однако это меня не беспокоит. Сейчас все уже совсем не так, как было, когда я разговаривал с Сесаром на террасе ресторана двадцать или даже более лет тому назад. Я знаю, что дни тетради сочтены, скоро я отправлю ее в мусорную корзину, и грузовик отвезет ее на свалку в Три-Риверс или Визалию. Я искренне радуюсь, даже смеюсь, когда представляю себе, как ее страницы, испачканные пиццей или остатками соуса, будут перемалываться зубьями специальной мусорной машины и пожираться огнем. Finis coronat opus [11]: моя книга, моя исповедь будет вознаграждена.

Путь к этому был нелегким. Поначалу я решил, что достаточно убрать тетрадь с глаз долой, забыть о ней, например спрятать ее в тайнике в Ируайне «с тем, чтобы Добро, шляпа от Хотсона, нейтрализовало Зло», как мне однажды пришло в голову; чтобы благодеяние дяди Хуана искупило преступления, возможно совершенные Анхелем. Но стоило мне потерять тетрадь из виду, как воспоминания о ней овладевали мной настолько, что я чуть не сходил с ума. Тогда я срочно вытаскивал ее и держал все время под рукой, на ночном столике или в футляре аккордеона, до того момента, пока вновь, словно собака, желающая куда-нибудь припрятать требуху, которую она не может съесть целиком, не испытывал настоятельной потребности убрать ее подальше. Умберто, старый Гоена, молодой Гоена, Эусебио, Отеро, Портабуру, учителя, американец. Этот список преследовал меня повсюду.