Понял он или нет мои гримасы, но он помотал головой, словно приходя в себя, поднялся на ноги и шагнул через порог в солнечное утро. Не успела я повторить свое «скатертью дорога», как он осел в грязь. Я бросилась к нему, ощущая дурацкий укол совести, словно изгнав Эрена, я стала причиной его падения. А еще раньше я желала ему смерти.
– Что с тобой? – спросила я, хлопая его по щеке, чтобы добиться ответа. Он не двигался. Но когда я взяла его за левое плечо, он распахнул глаза, закричал и выгнулся дугой на земле. – Ладно, ладно. Пойдем в дом.
Дотащив Эрена до кровати и опрокинув на нее, я стянула с его плеча самодельную тунику. Отметина на плече, которая, как я помнила, была лишь царапиной, теперь пылала багровым, грубая, горячая, и из нее сочилась черная зловонная жидкость. Ничего подобного я раньше не видела. Припомнив все, что знала о ранах, я прокалила нож и проткнула нарыв, стараясь выпустить из него как можно больше странной жидкости. Пока я работала, Эрен едва не прокусил губу насквозь.
– Так было нужно, – пояснила я, промокая ему лоб сухой тканью. – Там было что-то нехорошее.
Пока я готовила и накладывала на плечо припарку, Эрен заснул, а меня снова захлестнули воспоминания.
Как же иначе? Я поймала себя на том, что шепчу: «Дж'ден анкур». На языке дж'эттаннов эти слова означали «поправляйся быстрее». Только в моих устах они не имели силы.
«Неужели ты ничему не научилась, глупая женщина?» Я убрала полотенца, оставив Эрена метаться в лихорадке, и занялась уборкой: сложила дрова, принесла еще воды, полила огород – делала все, чтобы не думать. Мука и вода, соль и просо отправились в кастрюлю, чтобы превратиться еще в одну лепешку. Я бросила в котелок кроличьи кости и две сморщенные морковки и поставила вариться похлебку. Если этот болван будет голодать, он не скоро освободит мою постель. А мне нужно, чтобы он убрался из долины. Что, если Дарзид решит нанести еще один визит?
Эрен проснулся перед закатом, несколько удивился, обнаружив себя в моей постели и снова раздетым. Он молча смотрел, как я завариваю ивовую кору, добавляю тысячелистник и вино: такое снадобье должно уменьшить боль и прогнать лихорадку.
– Не вздумай сопротивляться, – сказала я, пронося дымящуюся кружку над его голым торсом и благоразумно закрытыми ногами, прежде чем приблизить к его губам. Он даже не попытался взять кружку. – Нечего было нагишом бегать по зарослям. – Отставив кружку, я сменила повязку. Не успела я закончить, как его снова одолел приступ лихорадки и он провалился в беспокойный сон. Я просидела рядом почти всю ночь, обтирая его влажными тряпками, вливая в него ивовый отвар и проклиная себя за глупость.
На следующее утро, когда я очнулась после нескольких часов, проведенных на жестком полу, Эрен уже сидел и так пристально глядел мне в лицо, что я едва ли не почувствовала, как его взгляд прожигает мне кожу. Присев на край кровати, я сняла повязку и поразилась, увидев, что гнойная рана замечательно затянулась, осталась лишь тонкая красная полоска. Когда речь идет о восстановлении сил, у молодости имеется явное преимущество.
– Что ж, сегодня тебе лучше, – произнесла я. Огни Аннадиса, что он так на меня смотрит?
Я сменила припарку, снова наложила повязку и начала убирать остатки трав и горшки, пытаясь уйти от его жгучего взгляда.
Он, пошатываясь, совершил вылазку во двор (я и не думала ему помогать), а затем уселся за стол. Одной рукой он указал на свой живот, а другой обвиняюще ткнул в пустые котелки у очага. Хотя мне очень хотелось ответить на подобную бестактность так, как он заслуживал, я все-таки положила в сковородку лук, сыр и последние пять яиц. Он был не особенно сыт, когда я его нашла, а после приступа лихорадки, должно быть, ослабел как младенец, я же хотела, чтобы уже сегодня нас разделяли лиги.
– Извини, кроликов я добывать не умею. Придется довольствоваться тем, что есть.
Увидев, как он ест, я убедилась, что он действительно выздоравливает, – яйца и лепешка исчезли мгновенно. Что такое скромность, он не знал: опустошив миску, он грохнул ею о стол передо мной, с упреком тыча пальцем в пустое дно. Когда я отказалась готовить что-то еще, он прикончил все дикие сливы, которые лежали в корзине, и ложкой отковырял от сыра несколько солидных кусков. Прежде чем я успела завернуть сыр и унести в выложенный камнями погребок на берегу за домом, он слопал четверть светло-желтого круга, который я надеялась растянуть до осени.
К полудню Эрен метался по комнате, мучимый не лихорадкой, а бездельем. Я сунула ему в руки ведро.
– Принеси воды, я согрею, и ты сможешь помыться, прежде чем уйдешь.
Он либо не понял моего жеста, либо не захотел понять. Швырнул ведро к моим ногам, нашел в погребке сильно поубавившийся сыр и разлегся на плетеном коврике перед очагом доедать его. Скрипя зубами, я сама принесла воды из ручья, всерьез размышляя, достаточно ли он глубок, чтобы утопить наглеца. Когда я вернулась в дом, он снова шарил по моим вещам, как это было в первый день.
