Уже дома, с женой и малышом, отогревался душой - все то напряжение, которое не покидало в чуждом крае, наконец-то сменилось теплом уюта и заботой родных людей, да и просто соскучился по ним. Хотя писал письма Надежде и получал ответные с выражением любви и ожидания, но та атмосфера враждебного окружения не давала возможности расслабиться и открыться нежным чувствам к самым близким его сердцу особам. А теперь отдыхал душой, отдавался семейным радостям, оставил прошлые заботы за спиной. Игрался с подросшим сыном, шедшим к нему на еще слабеньких ножках, катал на спине и подбрасывал высоко, а тот заливисто смеялся на радость отцу и матери. С женой также складывалось прекрасно, уже настолько к ней привязался, что не мыслил жизни без нее. Пусть встречались дамы красивее и изящнее, со светским шармом и вычурными манерами, но для Лексея самой милой и желанной оставалась его Надя, не было помысла изменить ей.
Ни Лексей, ни Надежда не любили светские развлечения, особенно шумные балы. Хватило одного их выхода в свет еще накануне отъезда в Ревель, чтобы надолго отвратить от такого времяпровождения. Явное пренебрежение столичных дам к провинциалке, смешки за спиной составили лишь малую долю выпавших на молодую жену унижений. Хотя она не показывала виду, но Лексей чувствовал ее обиду и разочарование, от того тот вечер стал и для него тягостной обузой, зарекся без крайней нужды подвергать Надежду подобным испытаниям. Но сложилось так, что на встрече вскоре после возвращения из Ревеля просто вынужден был принять от матери-императрицы приглашение на бал со своей супругой, притом высказалась о том едва ли не как его обязанности:
- Сын мой, не следует чураться важных людей. Засел, понимаешь ли, в своих хоромах и носу не кажешь! А народ хочет видеть божьим чудом живого героя, да и на его жену им любопытно взглянуть - кстати, мне тоже. Посему будь на балу со своей ненаглядной через неделю, отговорок не приму!
Весь этот вечер не оставлял жену одну, вел ее на танцы, когда она того хотела, стоял рядом, если пропускали. В одном из перерывов между турами придворная фрейлина пригласила чету к восседавшей на малом троне императрице. Та обычно после открытия бала уходила с вельможами по державным делам, на этот раз задержалась. Лексей представил жену государыне, та довольно мило приняла смущавшуюся невестку, пару минут вела с ней непринужденный разговор, после отпустила обоих и сама удалилась. По-видимому, столь благосклонное внимание владычицы поднял и без того немалый интерес к невзрачной с виду графине, многие придворные и важные гости, а особенно их супруги и дочери без всякого вежества уставились на Надежду. А одна великосветская дама, находившаяся неподалеку в кругу галантных кавалеров, произнесла громко, так что слышали ее многие:
Бал в Зимнем дворце
- Ни рожи, ни кожи - и что в ней нашел красавец-мужчина!
Откровенная грубость важной особы никого из окружавших не смутила, напротив, те принялись поддакивать, строить свои предположения, в немалой мере фривольные. Для Лексея стало очевидным, что оскорбляют не столько жену, а его самого, только не понимал - чем вызвал такую нелюбовь. Каким-то объяснением тому могли быть его противостояние с остзейской знатью и пресловутая шляхетская солидарность - ведь он попрал право благородных на произвол, - а то, что подневольный народ мог просто вымереть, нисколько их не трогало. К тому же во дворе немалое влияние имели выходцы из Эстляндии и Лифляндии, можно вспомнить того же Остермана, еще не так давно пользовавшимся огромной властью в державе. Получалось, что схватка с зарвавшимися остзейцами не закончилась в Ревеле, теперь она продолжается на родной земле. Пусть будет так - если хотят войны, то они ее получат!
Отчетливо, выделяя каждое слово, произнес достаточно громко, чтобы слышали те, кто поносил жену:
- Дорогая, нам надо идти. Благородной даме не следует находиться с теми, кто не ведает о благородстве.
Чуть повернул голову в сторону скандальной компании, передразнил недавно услышанные слова: - 'Ни рожи, ни кожи' - без сомнения, такому выражению не учат в Смольном, да и в любом приличном заведении. Непонятно, как такую особу допустили в светское общество!
Провокация сработала, самый храбрый и, по-видимому, самый глупый из кавалеров того круга - офицер в гвардейском мундире, - произнес возмущенно: - Как вы смеете оскорблять графиню Ульрих! Сударь, вы не достойны ее мизинца, немедленно извинитесь!
Этот офицер явно шел на обострение - если даже не знал, кто Лексей по чину, то видел на нем морскую форму с орденской звездой и георгиевскими крестами, а обратился как к какому-нибудь штатскому служащему. Все же ответил защитнику чести обиженной дамы:
- Я готов принести извинения, но прежде должна извиниться сама особа перед моей женой, впрочем, как и вы, господа, допустившие бестактность.
