— Однако они должны были подойти сюда на шлюпке.
— Повторяю вам, сеньор капитан, что я не видел ни людей, ни посудины. А увидеть их я бы мог, потому что маяк поднимается в небо на двадцать два метра.
— Ты там один?
— Абсолютно один. Сменить меня придут только в восемь утра.
Капитан выпустил из себя звучное «карамба», а потом сказал, обращаясь к своим:
— Нас обманули. Эти мошенники унюхали: здесь, мол, что-то не так; и сели в шлюпку в другом месте. Но мы свой долг выполнили. Доброй ночи, фонарщик, и спокойной вахты.
— Доброй ночи, сеньор капитан. Удачи вам.
Отряды перестроились в одну колонну и удалились через дюны в сторону Панамы.
— Вы когда-нибудь видели такой спектакль, Мендоса? — сказал гасконец, возвращаясь на терраску у фонаря. — Ну, где люди хитрее, с той или с этой стороны Бискайского залива?
— Вы, должно быть, заключили какой-то договор с дьяволом, — рассмеялся баск.
— Пойдем к графу; нам надо бежать скорее, чем искра сомнения прояснит мозг этого капитана. Никогда не знаешь наперед, что может случиться.
— Сеньор ди Вентимилья несколько слаб.
— Дон Эрколе силен, как античный Геркулес; если надо будет, он понесет господина графа.
Они спустились в каморку, где находился граф, мирно беседовавший с настоящим смотрителем, сняв с него кляп.
— Сеньор, — сказал гасконец, — если хотите, мы можем продолжить наш марш. Бандиты, на вас напавшие и вас поранившие, ушли.
— Вы можете передвигаться, сеньор? — спросил Мендоса.
— Могу, если меня будут поддерживать за руку, — ответил граф.
— Тогда лучше поторопиться с уходом, — обратился к нему гасконец, уже успевший снять с себя темную одежду смотрителя.
— Я готов.
— Та-ак!.. Полагаю, у этого фонарщика должна быть какая-нибудь лодка. Не так ли, добрый человек?
— Да, — ответил смотритель, — но это не моя лодка. Она принадлежит капитанату.
— Скажете, что ее унесло в море, и получите за это еще одну горсть пиастров. Так мы сможем вернуться в Панаму, не рискуя встречей с разбойниками, жаждущими ограбить прохожих. Сколько вы хотите за лодку?
— Хочу вам заметить, что океан в последние дни был спокойным.
— Скажете своим начальникам, что в лодке открылась течь и она затонула, — нашелся гасконец. — Вы же знаете, что я привык предлагать либо свинец, либо серебро.
— Даже очень хорошо знаю.
— Вы недовольны?
— У меня будут неприятности.
— Предлагаю вам двадцать пиастров за обычную лодку. Ну?.. Мы ведь так щедры. И потом: так мы быстрее исчезнем с ваших глаз.
А потом, пересчитывая пиастры, гасконец бормотал себе под нос:
— Кончились деньги многоуважаемого дона Хуана де Сасебо, советника Королевского суда Панамы.
Считал он деньги очень тщательно, потому что в глубине души гасконец был скуп, как и все его соотечественники; покончив с подсчетом, он сказал:
— А теперь, сеньор фонарщик, ведите нас.
Все впятером они оставили маяк и направились к высокому рифу, защищавшему маячную башню от ярости волн.
Шлюпка, которая могла вместить шесть-семь человек, была подвешена на два блока, закрепленные на двух вбитых в скалу железных балках; в шлюпке уже лежали весла и маленькая мачта с треугольным парусом.
Смотритель, казавшийся очень довольным щедростью этих таинственных личностей, помог дону Эрколе столкнуть лодку в море.
Вода за рифом была очень спокойной, так что посадка прошла довольно легко.
Ветер был попутным, поэтому Мендоса поставил мачту и развернул парус; граф тем временем уселся на корме и взялся за румпель.
— Прощай, фонарщик! — крикнул гасконец, берясь за весло. — За наши деньги ты сможешь купить бочонок агуардьенте. Она очень полезна старикам, уверяю тебя.
Шлюпка сразу же разогналась, а смотритель маяка помахал своим клеенчатым беретом и крикнул вслед:
— Счастливого пути, сеньоры!
Тихий океан, по крайней мере в эту ночь, был спокойным.
Только с глухим шумом возле рифа и у песчаных дюн то наступали, то отступали, прихотливо пересекаясь, прибойные волны.
Мендоса следил за парусом, дон Эрколе и гасконец уселись на носу.
Бриз набирал крепость и бойко гнал лодку; она шла вдоль берега, метрах в ста от него, направляясь ко входу в порт.
Уже показывалось солнце, когда четверо корсаров обогнули бакен у входа в порт.
Панама, богатейший город тихоокеанского побережья, кладовая богатств, созданных в Мексике, Перу и Чили, предстала перед ними.
Они могли спокойно войти в бухту, не подвергаясь какой-либо опасности, потому что испанские каравеллы наблюдали за входом только после захода дневного светила и до рассвета, чтобы предотвратить неожиданное ночное нападение флибустьеров с Тароги.
И вот они вывели лодку на спокойные воды бухты, лавируя среди множества стоящих в ней судов, и пристали к берегу у южного оконечности торговой пристани.
— Ну, и что мы теперь будем делать с этой малышкой? — спросил гасконец, спрыгнув на землю.
— Хотите донести ее до фонды прекрасной кастильянки? — спросил Мендоса. — Если это доставит вам удовольствие, тащите ее на своем горбу.
— Даю двадцать пиастров.
— Скряга!
— Не будь я гасконец…
— Ну, так берите же ее.
— Если операцию возглавит дон Эрколе.
— Слишком грязная шляпа, — ответил фламандец. — Оставляю ее вам.
