— Как извести? Зело просто: отравишь его. Царю службу сослужишь. Озолотим тебя, — продолжал все так же тихо, почти шепотом, Троекуров. — А тебе что: явишься к Ивашке, ему литейщики нужны. В доверие войдешь. Верного яду тебе дадим. А там и… Так как же? Сказывай.
Фидлер призадумался. Троекуров принял его молчание за нежелание ответить. Лицо его сразу стало свирепым. Он с силой стукнул кулаком по столу и рявкнул:
— Ну!!
Фидлеру померещилась дыба, и у него мгновенно родилась мысль: «Надо как угодно отодвинуть развязку. Надо схитрить!.. Прежде всего выбраться отсюда. А там видно будет, что делать дальше…»
Стараясь казаться по возможности более спокойным, даже обрадованным, он с напускной беззаботностью проговорил:
— Это можно! Дело нехитрое! Ладно, ладно, князь!
— То-то! Садись и пиши!
Троекуров сам развязал ему руки, подвинул чернила, бумагу и гусиное перо. Фидлер притулился у стола. Боярин развалился в кресле и начал диктовать:
— Великому государю, царю и великому князю всея Руси Василию Иоанновичу. Во имя пресвятыя Троицы я, подмастерье Фришка Фидлер, даю клятву, что берусь погубить ядом вора и разбойника Ивашку Болотникова. Ежели обману, да покарает меня господь навсегда во блаженстве небесном. Великого государя всея Руси покорный раб Фришка Фидлер.
Боярин взял написанную бумагу, сложил, спрятал в карман.
— Ну вот и все… Жди ответа. Когда понадобишься, кликну.
Троекуров два раза ударил в ладоши. Вошел приказный.
— Стражу!
Приказный привел двух стражей.
— Одеть получше. Накормить. Отвести в темницу да держать особо, с честью, — распорядился боярин и, погрозив в сторону Фидлера огромным волосатым кулаком, опасливо оглянувшись на приказного и стражей, добавил:
— Смотри, немец! Молчок… Ежели что, на кол посажу.
— Не изволь сумлеваться, боярин, — со скрытой усмешкой проговорил Фидлер. Низко поклонился и ушел между двумя стражами, сопровождаемый приказным.
Троекуров шумно вздохнул и красным шелковым платком вытер со лба пот.
Через несколько дней Фидлера снова доставили Троекурову, на этот раз к нему в терем.
Боярин вылез из бокоуши, где сладко всхрапнул. Сел в кресло и заорал:
— Филька, квасу!
Холоп приволок ендову. Боярин выпил.
— Ну, Фидлер, все для тебя сделал, великая награда тебя ждет, — туманно, не называя царя, сказал Троекуров. — Да и спрос про тебя вел, что ты есть. Будто ничего, парень сходный. Езжай, трави вора! Вот те зелье, кое в питье и в яства сыпь по малости; скусу в ем нету, человек от его засыпает. Заснет вор и помрет. Получай пять рублев. Коня дадим.
Фидлер низко кланялся, пока боярин не сказал:
— Будет! Отписано про тебя брату цареву, Шуйскому, Ивану Ивановичу, князю. Стоит рать его под Калугою. Отписано ему, чтобы тебя в Калугу переправил. А там уж сам действуй. Боле тебя в темницу отправлять не стану. Здесь, в моем терему, переспи. Трапеза тебе будет. Заутра езжай. Поедешь с верным человеком нашим. Грамота охранна вам дадена, у него она. Изведешь вора, вернешься, в золоте ходить будешь, в хоромах жить.
Дней через семь Фидлер в сопровождении дворцового стрельца прибыл к Ивану Шуйскому в стан под Калугой. Охранная грамота и в пути и в стане открывала Фидлеру все двери: его без препятствий пропустили к Шуйскому. Схож тот был с царем, которого Фидлер не раз видел в Москве, только помоложе. Черты лица мелкие. Глазки бесцветные. Весь какой-то незаметный, словно и не знатный князь.
Шуйский прочел грамоту, которую ему подал сопровождающий Фидлера стрелец.
— Как стемнеет, проведут его к калужскому острогу, — отрывочно бросил царев брат, не поворачивая головы и не глядя на немца, — там уж сам по себе пусть действует.
Кивком головы Шуйский отпустил их.
Пошел Фидлер темной, вьюжной ночью со стрельцом и с провожатым по глубокому снегу. Лес окончился, провожатый остановился.
— Дале лежит поле чистое до самой Калуги. Вон огонек мельтешит. Бреди туда. Там ворота. Стучи, ори, авось пустят. А мы за тобой следом пойдем, глядеть будем.
Фидлер двинулся в одиночку снежной целиной к огоньку. Темно, хоть глаз выколи. Поземка шуршит, взметает снег, слепит очи. Боязно стало: «Добраться бы только до Болотникова… А там…»
Дошел до башенных ворот, наверху которых в сторожевой будке брезжил свет от фонаря и сквозь завывание поземки слышался богатырский храп. «Храпит как! И я бы теперь спал… В Москве, в своей постели… Куда я?.. По колена в снегу, глухой темной ночью?..»
— Эй, дядя, проснись! — крикнул Фидлер.
Ответа нет. Фидлер стал бросать в оконце снежки. Дозорный проснулся, крепко, со смаком выругался. Смутно стала видна высунувшаяся из оконца голова в треухе, с длинной бородой.
— Чего надо?
— Впусти, я от Шуйского, перелет!
Дозорный направил через оконце книзу свет фонаря и увидел одинокого человека.
— Ладно, подожди!
Он привел еще стража. Сбросили веревочную лестницу, по которой Фидлер влез на стену. Страж привел его в караулку, сдал начальнику. Тот запер немца до утра в теплую клеть.
— Поспи покамест. А день придет — поглядим. Утром его повели к Болотникову. У проходных ворот в башне герсы — железные щиты — были подняты. Фидлер с провожатым прошел в кремль.