«Мятежников» окружили царские стрельцы. Болотников, Илейка, Шаховской, Телятевский, в шлемах, панцирях, прибыли к царскому шатру. Царь вышел к ним наружу. Болотников, спокойно глядя на Шуйского, произнес:
— Я исполнил свой долг. Я не изменил своему делу… Теперь я в твоей власти.
Шуйский притворно ласково ответил:
— Други мои, война ныне кончилась. Царская милость моя неизреченна. Пока вас под охраной держать будут, а то ратные люди мои вельми злы на вас, неравно убьют.
Когда Болотникова с товарищами увели, ласковая улыбка царя сменилась злобно-торжествующей. «Узнаете, воры, мою милость!»
Главных мятежников перевезли в Москву. Ликующий царь торжественно въехал в Белокаменную, под колокольный звон. Верхи населения ликовали, низы сумрачно молчали.
Узники спали на соломе. Иван Исаевич, заложив руки за голову, лежал и глядел на окно, решетки которого становились все виднее и виднее. Занималась заря. За окном чирикали веселые воробьи. Болотников думал: «За решетку посадили. Нет, не жди добра от шубника, не жди! Мстить будет беспременно. Ну да ладно! Мы сгинем, дело наше останется!»
Вдали затопали сапоги. Подходили все ближе и ближе. Дверь открылась. Вошло несколько стражей.
— Вставай!
Узники вскочили.
— Подходи!
Подходили по одному. Их заковывали. Болотников воскликнул:
— Проруху свершили! Не надо было сдаваться! Прощайте, други!
Узников развели по разным местам.
Первым кончил жизнь Илейка. Его «с пристрастием» допрашивали, затем повесили под Москвой, по Серпуховской дороге, у Данилова монастыря.
Шаховской был сослан на север, в монашескую пустынь. После свержения Шуйского он примкнул к Лжедимитрию II, находился в войсках Заруцкого и Трубецкого под Москвой, выступал против Минина и Пожарского и неведомо где и как закончил свою бурную, полную противоречий жизнь.
Телятевский остался безнаказанным и преспокойно сохранил звание боярина; умер в 1612 году. Существует версия, что он изменил народному восстанию еще во время сражения на реке Восме.
Со всей беспощадностью Шуйский расправился с Иваном Исаевичем Болотниковым.
Темной ночью посадили закованного Болотникова в телегу, повезли из Москвы на север. Когда приехали в Ярославль, стража с Болотниковым остановилась на ночь в съезжей избе. Утром Ивана Исаевича расковали, вывели. Он сидел на завалинке, завернувшись в шубу. Тихо падал снежок. Был небольшой морозец. На ближней колокольне раздавался звон.
Иван Исаевич подумал: «Что-то весело в колокола звонят, хоть в пляс пускайся», — и улыбнулся.
С граем пролетело воронье…
Растворились ворота, и во двор ввалилась толпа добро одетых бородачей.
«Должно, именитые», — решил Болотников.
Вокруг стояла стража. Вошедшие во двор бородачи, бояре да дворяне ярославские, окружили Болотникова полукольцом, уставились на него. Иван Исаевич не стерпел, засмеялся.
— Почтенные! Вы что на меня воззрились, как бараны на тесовые ворота?
Те яростно загалдели:
— Ага, вот он каков, вор-то! Буде! Попил нашей кровушки!
— Ишь ты чего захотел! Супротив самого хребта государственного пошел, супротив боярства и дворянства попер!
— Вот и напоролся, аспид, на рожон!
— Великого государя низложить удумал, вор!
— Православные, пошто без кандалов сидит сей изверг рода человеческа? Как это вам нравится, а?
— Бить его, сукина сына, надо!
Бородачи стали от злобы багроветь. Болотников встал. Они невольно со страхом попятились, глядя на окаменевшее лицо и мощную фигуру Болотникова. Потом опять придвинулись. Обращаясь к сивобородому не то дворянину, не то купчине в собольей шубе, тот спокойно произнес:
— Бить, баешь, твое степенство! А бил ли ты меня, когда я вас, таких, как ты, тысячами глушил, как чертей в болоте? Сидел, твое степенство, в месте покойном да дрожал: пронеси ты, господи!
Тут он озлобился, глаза засверкали, голос зазвенел.
— Ныне супротив безоружного все вы храбрые, живоглоты! Почто без кандалов сижу? Стерегите крепко меня! Коли вырвусь, как бы вам погано не стало! Как бы вас в кандалы не заковал!
Окончательно рассвирепевшие «степенные» полезли было бить Болотникова. Стража с бердышами сомкнулась вокруг него и увела.
На следующее утро отправились дальше.
Болотникова отвезли в захолустный грязный городишко Каргополь, подальше с глаз людских, и засадили в острог. Просидел он там месяцев шесть.
Но и сюда, сквозь толстые тюремные стены, проникали слухи о продолжающемся брожении в народе. Поднимались против бояр и помещиков вооруженные вилами и кольями села, деревни. Не сдавались «на милость царскую» и продолжали биться не на жизнь, а на смерть отдельные города. Восстание то гасло, то вновь разгоралось.
Царь Василий Шуйский, боясь как огня новых народных волнений, содрогаясь даже от одного упоминания имени Болотникова, решил с ним покончить.
Однажды под вечер в тесную острожную клеть, где у окна сидел Иван Исаевич, вошел грузный, еще не очнувшийся от сна, полупьяный тюремный начальник, с ним два стража и поп. Начальник громко объявил:
— По велению царскому ты, вор Ивашка Болотников, примешь заутра смерть.