— Ну вот, ну вот… Дай-ка тебя умою. — Умыл.
— Как звать, величать тебя?
— Варвара…
— За народ стояла?
— Да!
— Ну молчи, молчи!
Перенесли и ее на носилках в телегу, прикрыли потеплее, повезли. Темно. Дождь перестал. Телега скрипит. Доехали до избушки-развалюшки. Дед постучал в оконницу. Из избушки вышла маленькая старушка.
— Ты что, Михалыч?
— Шире дверь раскрой!
Втащили в избушку на носилках Варвару, переложили на кровать.
— Марьюшка, уж походи за девонькой, дока мертвых отвожу. Приедем, сказывать учну.
Старушка, не расспрашивая, захлопотала, а те уехали. Повернула Варвару на живот.
— Ай, ай, ай, дочка! Как они тебя исполосовали, ироды! Жива места не оставили, — причитала она, обмывая изъязвленную, в кровавых корках спину теплой водой с ромашкой. Потом присыпала еще какой-то сушеной травой, накрыла чистым полотном.
— Лежи, девонька! Ничего, очухаешься! Я — лекарка народная, давняя, ведаю, как от смерти спасать. Не умрешь ни в ком разе!
Приходя в себя, Варвара видела эту маленькую, сухонькую старушку, постоянно что-либо делающую: гремит посудой, спешит к печке, вытаскивает из нее ухватом котел, мешает пищу. Вот убежала во двор и оттуда слышен ее голосок:
— Цып, цып, цып!
Потом опять прибежит, заулыбается Варваре. Морщинки на лице разбегаются от губ, а глазки из-под седых бровей, как бусинки синие. А дед ее молчит; густо прокашляется и опять молчит.
— От людей недобрых подале! — сказала Марьюшка, и Варвару убрали в бокоушу. Никто из посторонних не знал о ней. Лежа на постели, глядела в растворенную оконницу, сад видела: яблоки да груши наливались. Воробьи в листве прыгали, дрались, чирикали. Запахи плодородной осени неслись в бокоушу. Облачка бежали, солнце закрывали, а потом оно снова бросало свои лучи в горенку. Никишка приносил Варваре полевых поздних цветов. Она из них букеты делала, венки плела. Нюхала цветы, радовалась, душой отдыхала, поправлялась. И вспоминала Болотникова, вождя народного, простого да ласкового. Но знала: когда надо, Иван Исаевич кремнем становится и вершит по-своему, все на пути своем негожее крушит. Не попадайся тогда ему под горячую руку. Видела сама: Иван Исаевич сидел на лавке у избы. Подвели к нему дворянина полоненного. Болотников приказал развязать руки. Дворянин стоит да так-то отвратно усмехается, а сам старый уже, борода седая, губы, Варвара заметила, толстые, выпячиваются.
— Ну что, барин, будешь сказывать про войско-то ваше, как у вас там?
А тот усмехнулся, глаза выпучил и отвечает:
— Ничего я тебе, холоп, сказывать не буду!
Болотников встал, подошел ближе.
— Не скажешь?
Тот молчит, а у самого веки родимчиком дергаются. Туча-тучей Болотников! Сабля вжик — свистнула в воздухе, голова дворянская в одну сторону покатилася, тулово — в другую пало. А воевода крикнул:
— Убрать! — и сел опять на лавку.
«Да, грозен!» — вспоминала Варвара.
Она поправлялась: кожа на спине зарубцевалась, два сломанных ребра срастались. Крепла, наливалась соками, как молодая березка весной. Раз вечером пришел к ней дед, борода не расчесана, на голове волосы торчат во все стороны, а плешь блестит. Видать, под хмельком. Обычно молчаливый, на этот раз он что-то бормотал. Сел. На вопрошающий взгляд Варвары ответил, сокрушенно качая головой:
— Ну что, девонька, ну, выпил малость. Думаешь, мертвяков-то возить кажинный вечер сладко? Сердце кровью обливается, коль видишь, каких молодых да крепких губят псы. Ушел бы, да не пущают, самого забьют и старуху сгубят. Эх ты, жизня, жизня проклятущая!
Рассказал он Варваре, как раньше жил:
— В этой вот самой хибарке много годов обитали. Скупишь, бывалыча, льну, сколь надо. Сами с супружницей, крепкие да здоровые, мочим тот лен в бочках, мнем, подсушиваем. А потом треплем да расчесываем. Ну вот! И веревки крутим. На торгу и здесь и в отъезде продаем. Прибыток был, добро жили, в достатке, не тужили. А как сын, Александра, повзрослел, еще того краше жизня пошла. Помощник он нам был что надо. Токмо женка-то его паскудна оказалася, все по подьячим шлялася. Выгнал он ее. А тут времечко накатило, время смутное. И ушел наш сын, чай слышала, к Хлопку, кой с ватагой холопов супротив богатеев воевал. А потом докатил до нас со старухою слух: Хлопка дворяне убили и Александру нашего тако же. А ватага ихняя развалилася.
Старик замолчал, заплакал. Красным платком вытер слезящиеся глаза.
— А потом погано дело пошло: со смутой-то не до веревок стало. Побор великий с нас государев наложили. Расчету не стало вить их. Тогда вот и поступил я ездовым в избу съезжую.
Старик погладил узловатой, в венах, ладонью льняные волосы умостившегося около него Никишки.
— Возим вот с ним, отправляем в последний путь, туды, иде же несть болезни, печали и воздыхания. На съезжей лютует, ох, лютует дьяк Верхушкин. Сама ты от него чуть не сгинула. Кровопиец. Вчерась на погребение отвез мужика да двух женок — молодые! А посулы не судом берет. И так бывает: посул возьмет, а забить — забьет. Ведал бы он, где ты спасаешься, показал бы он и тебе, и нам…
Дед взглянул на круглолицего, курносенького, почему-то сияющего Никишку.