— Кабы при монастырях отроков не обучали, нам бы еще большая пожива была. А то дворянские отпрыски, да поповичи, да иных посадских людей и крестьян дети при монастырях обучаются. Нам от того большой просчет. При монастырях, если ведаешь, суть книг хранилища, отколе ныне дворяне да горожане книги на прочтение получают… Божественные и небожественные. Ты греческих слов, конечно, не знаешь. Библиотэкэ — такое хранилище прозывается по-гречески. Издавна, еще в далекие века, такие хранилища были при наших русских монастырях да при великокняжеских дворах.
— На ученье, отец дьякон, как ты смотришь?
— Как? Известно как! Если читать, писать уразумеешь, значит, коли захочешь, и далее сможешь книжной премудростью заниматься. Как в прописях-то отца Тихона писано?
Он вынул из-за пазухи помятую печатную книгу, торжественно разложил ее на коленях у себя и со смаком прочел:
— «Книжна премудрость, она подобна есть солнечной светлости, но и солнечную светлость мрачный облак закрывает, книжныя же премудрости не может ни вся тварь сокрыти». Во слова какие! Великие слова!
Иконописец согласно кивал головой, а дьякон продолжал гудеть:
— К примеру, вельми начитан был, володел пространством ума, разумно мыслил покойный наш великий государь Иван Васильевич Грозный. Князь Курбский, боярин Тучков, князь Токмаков, а у воров ныне князь Шаховской, язви его душу, и многие иные по зело великой учености своей лицом в грязь перед иноземцами надменными не ударяли.
Старик его нетерпеливо прервал:
— Отче дьякон, про коих ты сказываешь, люди высокие, богатые. Ученостью могли без помехи заниматься. А мне то отрадно, — просветлел лицом иконописец, — что у нас на Руси и средь черных людей иные грамоту разумеют.
— Да, суть такие. — Дьякон прищурился, умильно склонил голову набок, что-то невнятно пробурчал. Стал совсем похож на жирного кота.
Иконописец продолжал:
— Ведомо: на Руси училищ много, и не токмо в первопрестольной, но и по другим местам…
Вася вначале внимательно слушал разговор взрослых. Наскучило это ему, ушел к речке, стал бросать по воде плоские камешки, считал, сколько даст камешек кругов, прежде чем утонет. Очень довольный, он увидел издали, как старик попрощался с черным дьяконом.
Мирон Калиныч имел вид какой-то взбудораженный и отчасти недовольный. Стал изливаться перед Васей, а вернее — перед самим собой.
— Конечно, отец дьякон — ученый муж, токмо почто Болотникова-то порочить? Длинногривый со всеми своими потрохами мизинца не стоит Болотникова! И то сказать — на всяк роток не накинешь платок. Пойдем! — сказал он, расправив широкую грудь.
Вася, задумчиво, сосредоточенно глядя вдаль, чинно шагал рядом.
— Ну вот, Вася, скоро и к Сергию прибудем. «Троицу» Андрея Рублева во храме узрим! Для того из Москвы и тронулся я. Слушай да запоминай крепко. Коли ныне не все поймешь, наступит время — уразумеешь. Века пройдут, а творения великого нашего живописца Андрея Рублева во славе останутся. А он, почитай, двести лет назад до нас творил.
Голос старого иконописца слегка дрожал и звучал торжественно. Он вперил взор свой куда-то в зеленую, насыщенную солнцем даль и продолжал говорить, а Вася, затаив дыхание, слушал.
— Рублев писал все божественное, иконы, но в иконах тех — жизнь человеческая. Не в названье суть: ангел-де или Христос написаны, а как писаны. Зришь на творения его и радость видишь. Лики, изображенные им, прощают от всего сердца грешных, горюют об их грехах и горестях, желают пламенно, чтобы жизнь лучше стала. Человек в его творениях виден, очищенный от мерзости житейской… И другие великие живописцы на Руси были — Феофан Грек, Дионисий и иные…
Есть икопописцы, кои по заказу пишут — и все тут. А есть, кои к народу близки, страданья его чуют, горе неизбывное Руси великой. Зри на святых угодников, мучеников, ими писанных, и почуешь, это горе вековечное в ликах их, темных, сумрачных, гневных, а глаза запали, скорбные, укоряют словно. А от кого горе? Сам ведаешь — вьюнош смышленый — от царя неправедного, от бояр, дворян, людей богатых. Токмо не все иконы так пишутся. Возьми Георгия Победоносца, копием дьявола, во образе змия, пронзающего. На коне летит он — воитель карающий, зла победитель. А лик радостен от победы той. Сие так понимать надлежит: народ пронзает властных злодеев мира сего, кои жить ему человечно не дают. Так-то вот, вьюнош, в иконах разбираться надо, что к чему…
Вася слушал внимательно, запоминал крепко.
Утренняя служба в Троицком соборе лавры кончилась. Народ разошелся.
Как мышь, копошится, шуршит поминальными записями черный монашек у свечного ящика. Вот и он уходит на паперть, по пути забирая с подсвечников догорающие свечи. Шаги его гулко раздаются под каменными сводами пустынного храма. Настала тишина, временами прерываемая воркованьем горлинки, доносящимся сквозь открытые стрельчатые окна. Проносится нежный запах цветущей липы. Лучи солнца играют на стенах, покрытых фресками, иконами, на полу из каменных плит, освещают иконостасы, сверкают в драгоценных камнях на ризах святых. Тускло и призрачно мерцают лампады.