— Виткиля ты взявся, хлопчику? — пораженный неожиданным появлением Олешки, спросил его рассказчик.
— А я, дяди, близенько стоял да слухал, да радовался, якие у вас на Украине дела творилися разудалые, любо-дорого! А ныне вы сообща с нами воюете, тоже любо-дорого!
Развеселились украинцы от искренних речей Олешки, а рассказчик, мрачное лицо которого, освещенное огнем костра, просветлело, подобрело, воскликнул:
— Дай боже батьке Болотникову и тоби, сердце мое, усего наикрашчего. И мы з вами, московитами, еднаемся. А бодай их, панив наших та ваших!
— Дяденька, а как тебя звать? — умильно спросил Олешка.
— А зовуть мэнэ Михайло Коваленко.
— Ну прощевай, дядя Михайло! — Олешка заразительно засмеялся и убежал.
По всей Руси пошла молва о славной победе повстанцев. Молва ширилась, росла, как большая волна на неспокойной реке.
Болотников занял Алексин, Серпухов и расположился станом на взгорье у реки Пахры. Тысяч пять его войска отстали. Насупился Иван Исаевич, узнав об этом. Нетерпеливо хлопал нагайкой по голенищу сапога. Угрюмо молчал и все посматривал в окно. И вдруг словно прорвало его. Заметался по избе, закричал:
— Что Илюха Ведерников застрял? Вкупе всем надо быть! Отстал, а ну, как пропал? Олешка, немедля езжай, узнай, что и как? Понудь Илюху к нам немешкотно двигаться.
В эту минуту на пороге появился парень. Он был бледен как полотно. На высоком лбу алела тряпица, пропитанная кровью.
— Воевода, беда! Ведерников послал к тебе… подмоги давай… Как переправу зачали, навалилась на нас рать Скопина-Шуйского. Бьет несусветно… Не выдюжим, тебя ждем…
Парень не договорил. Его тяжелое тело медленно поползло по стене на пол. Он потерял сознание.
— Коня! Скорее коня! — крикнул побледневший Иван Исаевич.
По лесной дороге, как вихрь, мчался Болотников. С ним Федор Гора и запорожцы. Вскоре навстречу им показались пешие из войска Ведерникова. Растерянные, с усталыми, безразличными лицами, они брели медленно, тяжело ступая по сырой земле. Их было немного. Болотников в отчаянии подумал: «Пошто я не птица, не ветер-ветрило? Когда доберусь до своих? Эх, Илюха, Илюха! Худо дело!»
Прямо с ходу перебрались всадники на ту сторону реки. Их взору предстала печальная картина. У берега, в траве и в камышах, то тут, то там валялись убитые. Летало воронье, каркало, дралось на трупах. Стая волков, завидя всадников, ушла в лес.
Иван Исаевич мрачно оглядел берег. Он медленно снял шапку. Сняли шапки и остальные.
— Мир праху вашему, други ратные, — склонив низко голову, тихо произнес Болотников. — Постояли вы за Русь, за народ наш горемычный. Вечно он будет помнить сынов своих.
Слеза покатилась по щеке Ивана Исаевича. Он надел шапку и тронул удила.
— Ну… делать здесь боле нечего! Хоронить недосуг! Вертай!
С поникшими головами поехали воины обратно. Над полем все так же кружилось воронье, слетевшееся на пир.
Базарный день, на рынке толчея. Народу — не пробьешься… Хоть и мало, дорого продавали, а все же волоколамские мешканцы[49] и окрестные крестьяне, холопы по привычке тянулись на площадь покалякать, прицепиться, поторговаться, купить. А вот и еще прибавилось мужиков с топорами за кушаками, с пилами, с мешками за спиной. Базарный земский ярыжка спросил:
— Вы, дяди, пошто прибыли?
— Лесорубы мы, мил человек. Дела свои свершили. Ноне — до дому. Токмо к воеводе нам надобно. Со старшим к ему пойдем.
Ярыжка показал на большую избу за высоким дубовым забором:
— Вон там воеводина съезжая изба.
Грузный, очень загорелый детина, монгольского обличья, в синем суконном азяме, красным кушаком подпоясанный, в красном суконном колпаке — он был старшим — гаркнул на весь базар:
— Ребята, собирайтесь! К воеводе идем жалиться!
К нему сошлась большая толпа лесорубов и подошла молодая черноокая женка, статная, в темном одеянии. Старшой ей что-то сказал. Она звонко засмеялась, черные брови, как крылья, взлетели над жгучими глазами. Потом лицо сразу потускнело. Словно сверкнула молния и пропала. Старшой тоже мрачно усмехнулся. Вся эта нестройная толпа по приказу старшого двинулась к съезжей избе. Когда подошли к воротам ее, они растворились, и оттуда выехала телега, груженная досками, мешками. Толпа ввалилась в незакрытые ворота, окружила крыльцо съезжей. На шум вышел из избы на крыльцо сам воевода, очень рассерженный. Лицо вытянутое, румяное, борода рыжая, окладистая. В расстегнутом атласном становом кафтане. Сквозь шелковую рубаху выпирало пузо. В толпе раздались смешки:
— Ну и ну! Гарбуз! Жирен, как боров! Отожрался на народной крови.
За воеводой из съезжей повылазили, как клопы из перины, новый дьяк, подьячие в коричневых кафтанах, с гусиными перьями за ухом. В ворота с улицы вошло человек тридцать вооруженных стрельцов; расталкивая толпу, приблизились к крыльцу. Толпа безмолвно уступила им место, но стала к ним почти вплотную. А воевода орал хрипло — от простуды или с перепою:
— Подайте мне старшого!
Тот, низко кланяясь, придвинулся.
— Вы кто такие, вражьи дети, будете? Во двор съезжей нежданно-негаданно ворвалися… Что вам надобно, смердам?
Старшой, опять низко кланяясь, заговорил: