Болотников не раз думал о том, чтобы съездить из Путивля в Телятевку. Как не повидать родные места — после стольких лет, находясь так близко! Как не повидать родителей, если живы! Друзей, близких!.. Но опасно было: беглый холоп, за ним кровавый след убийства тянется. А он умел быть, при всей широте и порывистости его бунтарской натуры, расчетливым и осторожным.
Дня через два подходили «слепцы» к цели. Вот лес дубовый. Пройти его, а там большак вниз потянется, и покажется Телятевка среди полей как на ладони. Прошли они лес и увидели, что деревню выел пожар. Осталось несколько изб. Пустыри на месте деревни поросли крапивой, чертополохом, бурьяном, полынью. Господское имение на горе тоже сгорело.
Избушка Болотниковых одна из немногих уцелела. Только и обветшала же она! Скривилась, в землю вросла, солома на крыше подгнила, заборишко обвалился. Оконца, как и прежде, затянуты бычьим пузырем. Долго стучал Ерема в покосившуюся дверь. Наконец раздался старческий кашель, из избы вышел дед, седой, плешивый, согнулся, в руке — батожок. «Отец его, — подумал Ерема, — родитель».
— Дедушка, ты здешний?
— Тутошний, батюшка, тутошний.
— Болотников? Дедушка Исай?
— Нет… Не Исай, — прошамкал старик.
— А как звать тебя?
— Прозываюсь я Фрол Рваной. Вишь какое дело: в юности моей пес ноздри порвал мне, вот и величаюсь Рваным. Да и величать-то ныне, почитай, што некому. Люди побиты, посечены, а кои разбрелись.
— Тут изба Болотниковых была, сказывали мне соседи. Ты, дедушка, пошто не в своей избе обитаешь?
— Так, батюшка, так! Жили они тут да скончалися. Сынишка у них был, Ванюша… да сгинул. Бабка была, померла. Через годок, как Ванюша ушел, матерь его занедужила штой-то, в лихоманке горела и скончалася. Хаживал я к им тогда. Все про сынка бредила. Так с теми словами и кончалася. Родитель его скрипел еще год, сох по супружнице своей и помер. Тут деревенька-то наша погорела, люди по белу свету разбрелися.
Старик помолчал, сел на завалинку, за ним Ерема и Олешка. Откашлявшись, дед продолжал:
— Мою хатку тоже спалили, я и перебрался сюда. Все едино никто тут не жил. Так-то, батюшка… Доживаем век свой — я, кошка да коза. Скоро, скоро и я уйду из мира сего…
Пригорюнился Ерема. Тоска защемила. Нечем будет порадовать Ивана Исаевича. Олешка смахнул слезу.
— А теперь покажи мне, дед, кладбище, где они похоронены, — попросил Ерема.
— Пойдем, сынок, покажу, царство им небесное!
За дедом увязались его домочадцы — кошка да коза. Показал он две могилы, рядом одна с другой. Над ними — осинка. Старик набожно помолился.
— Марью, мученицу, ране здесь вот похоронили, а его уж я сам насилу-то приволок до сего вот места. Могилку выкопал, засыпал его и молитвы, кои надобны, над им прочел. Другим не до его было.
Ерема земным поклоном поклонился и одной и другой могилам, что-то зашептал, прослезился.
— Спасибо, дедушка, великое за заботу твою!
Посидели они у могилок. Кошка мурлыкала у деда на коленях, коза щипала осеннюю траву, и тихо звенел на ее шее бубенец. Ветер изредка сдувал с осинки желтые и бурые листья, тихо падавшие на землю. Солнце заходило за увядающий лес.
«Все проходит, — думал Ерема. — Придет и моя погибель и этого вон паренька, — взглянул он на нежное, розовое лицо Олешки. — Что делать? А пока живется, за жизнь стоять надо, за лучшую долю народную биться надо».
Вернулись в избушку. Странники там переночевали.
В Путивле кипела работа. Шел сбор войска, снаряжения, амуниции, продовольствия на случай осады.
Осенним солнечным утром в карете воеводского двора Болотников отправился за крепостные стены. Надо было проверить земляные работы. Сооружались новые ряды насыпей.
Осмотрев работы, он оставил карету и один пошел в поле. Уж больно потянуло поглядеть на простор опустелых нив, на пожелтевший лес.
Он шел узкой полевой межой. Хотелось одиночества и тишины.
Высоко в небе тянулся в теплые края косяк гусей. Может, они вблизи Венеции опустятся? Стало грустно… Нахлынули воспоминания… Вот приезжает он к себе на Лидо из города. Подходит к домику. Его увидела Вероника и бросается к нему с ребенком на руках, такая красивая, желанная…
Другая картина: несколько гробов с телами, залитыми известью, в церкви Марии дель Грацие. Гробик маленького Пьетро… Идет заупокойная месса под стрельчатыми сводами церкви. В полумраке над алтарем — огонь трехсвечников… Гулко раздается пение хора. Тяжко и медленно загудел на низких тонах орган. Торжественные и грозные звуки ширятся, словно стремятся улететь из храма к равнодушному небу.
— Misericordiae![38] — звенящим голосом воскликнул священник с высокой кафедры.
Болотников отмахнулся от прошлого, видел родимый русский лес… Расстилались родные, бесконечно близкие сердцу поля… Вспомнилось детство… Такие же леса и поля под Курском… Телятевка, отец и мать, бабка старая… Где они теперь? Живы ли? Какие вести принесут посланцы? Исполнит ли Ерема наказ, побывает ли в Телятевке?
