На этом все кончилось. Свидетель тряс фотокопиями, доказывающими, что он действительно служил в американской армии. Но председатель только поблагодарил его. Вержес улыбался. Рыдающая правда была для него убийственна, а гонор и пафос позволили поднять голову.
Мы решили пройтись по набережной. Размяться после бурных событий. Потом ты пригласил меня посидеть вдвоем на каменных ступенях. Я не знал, что там были еще и другие, покрытые водой. Первый раз ты кого-то пустил в свое убежище. Я сел и свесил ноги. Сначала ты молча глядел на расходящиеся от баржи волны. Потом улыбнулся – вспомнил, что было в суде. Вержес произвел на тебя сильное впечатление, если не считать упоминания о Мансуре с его алжирском прошлым (ты был сторонником французского Алжира).
– Вот адвокат, которого надо иметь про запас! – сказал ты со смехом. – Стганный фыговог! Хотя это уж немножечко чересчур.
У библиотеки Сен-Жан ты направился к фуникулеру.
– Устал топать, поеду по бечевке[23].
Ты собирался не глядя приобнять меня – формальный жест, и тут я вынул из портфеля свой блокнот.
– Постой.
Я сделал вид, будто что-то ищу, полистал страницы.
– Ага, вот! Ты знаешь, что на вечернем заседании говорили о Легионе «Триколор»?
Тень пробежала по твоему лицу. Ты насторожился. Но быстро овладел собой.
– О чем?
Я притворился, что разбираю слово в блокноте.
– О Легионе «Триколор».
Мы стояли у скамейки, и ты грузно сел на нее, не сводя с меня глаз.
– С чего это о нем заговорили?
Я дернул плечом: как с чего?
– Он промелькнул в свидетельстве мадам Жакоб.
– Той, что все время ревела? Я в это время вышел.
Я захлопнул блокнот.
Взгляд его стал спокойным, недоверчивость исчезла.
– И что она сказала о «Триколоре»?
– Просто упомянула.
– В какой связи?
– Сказала, что это была политическая милиция, как и все немецкие подразделения в Лионе.
Отец засмеялся. Совершенно искренне. У него отлегло от души.
– И Вержес не ответил, что «Триколор» был вовсе не немецкий?
– Нет. Он ничего не сказал.
Отец встал.
– Ты со мной на бечевку?
Я уж решил, он сорвался с крючка. Но нет. Он складывал фразы в уме.
– В «Триколоре», знаешь, те еще были слабаки.
Я вопросительно на него посмотрел.
– Когда легион распустили, эти трусы попросились работать в Германии или вернуться домой к папе с мамой, вместо того чтобы пойти на фронт в Россию. Оп-ля! В родное гнездышко. Ветер переменился, никому не хочется умирать в немецкой форме.
Он остановился.
– В милиции были одни сволочи, я уж тебе говорил. А эти парни из «Триколора», которые нас предали, – просто трусы и пидоры.
Он поискал в бумажнике билетик на фуникулер.
Я ответил не сразу.
– Но ты и сам поехал в Германию на завод подводных лодок.
Как он скривился! Какое презрение!
– Только на время, дружок, пока не сформировалась дивизия «Шарлемань»!
Он заговорил о другом. Тактика, знакомая мне с детства.
– Я никогда не рассказывал тебе о Пьере Клемантене?
Я видел это имя в его досье.
– Вот это был клевый парень! – Он показал большой палец. – Пошел вместе со мной на Восточный фронт.
– Он умер?
Отец, уже подходя к дверцам фуникулера, обернулся.
– В Берлине. На моих руках.
Он тряхнул головой.
– До конца жизни не забуду, как он сквозь слезы звал меня по имени.
Он посмотрел мне в глаза.
– Мы ведь совсем мальчишки были, знаешь?
Да, я знал.
Потом он помахал мне рукой и привычно нырнул в туман.
В приложении к протоколу судебного слушания есть показания отца о Клемантене. «Рост 1,78 м, волосы темно-каштановые, телосложение слабое». Указал он и возраст друга – 31 год. Не такой уж мальчишка. В библиотеке Сен-Жан есть откровенная книжка о Легионе французских добровольцев против большевизма, – из тех, что сочинялись наспех и кое-как сразу после войны, в которых каждая фраза трепетала ненавистью, как флаг на ветру, о Пьере Клемантене там сказано в сноске. Он воевал в легионе в 1942–1943 годах и не умер в 1945-м в Берлине на руках у моего отца, шепча его имя, а был заочно приговорен к высшей мере после Освобождения. Несколько дней назад Ален даже нашел какие-то его следы в одной ультраправой статье. После войны Клемантен растворился не то в Германии, не то в Италии, а спустя много лет вернулся во Францию, амнистированный, как многие другие. Скончался он в Париже в 1978 году, неизвестно на чьих руках.
Мама после долгих лет работы на благо общества уходила на пенсию. По этому случаю она устраивала прощальный ужин для коллег в блинной неподалеку от их офиса. Сразу после войны, когда Франция лежала в руинах, она поступила в Министерство реконструкции. Государственная служба. Ее мечта со школьных лет.
– Спокойно и зарплата постоянная, – говорила она подругам.
И всегда сердилась на тех, кто этого не понимал.
– И что они все насмехаются над чиновниками?
