История трёх мальчиков, Йосифа, Давида и Кима, родившихся в одно время...
Annotation
История трёх мальчиков, Йосифа, Давида и Кима, родившихся в одно время...
Котляр Ася, Идл Айзман
Котляр Ася, Идл Айзман
Сын обкомовского работника
СЫН ОБКОМОВСКОГО РАБОТНИКА
Часть первая
КИМ, ЙОСИФ, ДАВИД. История рождения.
Этот рассказ я бы начала, как старую-старую сказку. Любите ли вы сказки, друзья мои? Если да, то читайте и думайте: сказка, как правило, не ложь, а намёк, к сожалению, не всегда урок добрым молодцам.
В одной стране, огромной-преогромной, жили-были три семьи. Нет, я бы уточнила: две семьи жили, а третья просто существовала. Была себе и всё тут. В самом центре городка жила и процветала как раз таки семья не простого чиновника, а самого главного обкомовского работника. Вы не поверите, но в Черняхове был обком! А где его не было скажите? Техники, порой, не было, план, иногда, не выполняли, продуктов тоже не было, а вот обком стоял себе и улыбался своими окнами. Как и полагается, в обкоме работали обкомовские работники. Это как государство в государстве. У Обкомовских были свои, никем не писаные, законы, поэтому они и жили.
В семье одного такого обкомовского работника случилось большое счастье: у него родился сын! Несмотря на то, что карапуз, которого нарекли Кимом, ещё лежал в пелёнках, сосал мамкину грудь и ничем таким не успел прославиться, это событие бурно праздновали все обкомовские работники области.
Папа, глядя на сморщенное, красное личико младенца говорил:
- Ишь, пострелёнок, как бровки-то хмурит! Знаете, почему хмурит?
Вся семья выстраивалась по стойке "смирно".
- Никак нет! Не знаем!
- Думу думает государственную! Академиком будет. Я сказал.
- Да ты никак спятил, муж! - возмущалась жена обкомовского работника. - Каким академиком! Академиков пруд пруди, а вот космонавтов в нашем районе ещё ни одного не было! Будет космонавтом, и точка! Я сказала.
В разговор вмешалась бабушка сына обкомовского работника.
- Оба вы дурни! АкадЭмик, космонавт... Мой внук будет поэтом, как Пушкин, ясно вам! Я сказала! - сказала бабушка и скрылась в своей комнате.
- Почему поэтом? - спросил обкомовский работник жену. - Пушкин, насколько я помню, очень неважнецки закончил своё существование!
- Зато его до сих пор в школе изучают! А кто твоих акадЭмиков знает, а? - сказала бабушка и вывалила на стол исписанные мелким подчерком старые тетрадные листочки.
- Что это, мама? - спросила жена обкомовского работника.
- Это мои стихи. Писала о любви, потом выбрасывала, потом доставала, опять писала... Так и лежат в коробке. А нашего печатать будут во всех газетах и журналах! Ясно? Поэтом будет. Я сказала.
- Молчать! - шёпотом, чтобы не разбудить внука, крикнул дед. Академики ваши, космонавты и уж тем более поэты - хлам! Дело делать нужно! Архитектором будет. Я сказал.
Пока они всем своим обкомовским семейством спорили насчёт имени, мелкие обкомовские работники, желая сделать приятное своему боссу, как сейчас принято говорить, быстренько смотались в Москву и привезли отпрыску великолепную коляску и настоящую детскую кроватку из чистого дерева. Обкомовский работник согласившись, что у архитекторов всегда будет работа и, главное, деньги, выделил для детской самую большую комнату в доме. Туда и поставили кроватку, коляску, а также поселили служанку, которая должна была следить за безопасностью сына обкомовского работника. И если вдруг малыш начинал плакать, служанку таскали за жидкие волосёнки и грозили выгнать. И если жена обкомовского работника находила малыша в мокрых пелёнках, бедная девушка получала такую затрещину, что голова болела потом весь день.
В тот же день, когда у работника обком родился сын, у бедного сапожника Хаима из Черняхова, тоже родился сын. В отличие от обкомовского первенца, сын Хаима был пятым ребёнком в семье. У бедного в прямом смысле сапожника было уже два сына и две дочери. С точки зрения наличия детей, он, как вы понимаете, был гораздо богаче обкомовского работника.
"Что поделаешь, - вздохнула бабушка, глядя на малыша. Назовём мальчика Йосиф и пусть себе живёт! Тарелка супа и для него найдётся!"
На восьмой день, как и положено, маленькому Йосифу было сделано обрезание. Но сделали это действо тайно, ночью, "чтобы ни одна сволочь не знала". Так сказал Хаим, держа на руках орущий свёрток. Время было смутное и обрезание, сделанное еврейскому мальчику, приравнивалось к измене Родине. За обрезание можно было угодить на долгие годы в Сибирь, в лучшем случае. В худшем, сами понимаете, куда. А чтобы малыш не орал, как зарезанный, ему засунули в рот кусочек марлёвки, смоченный в сладком вине. Он так и заснул, посасывая эту марлёвку.
