— Моя дорогая маркиза, — ответила дочь короля Филиппа IV,[47] пытаясь смягчить звучавшую в ее голосе и отразившуюся на лице радость, — я не имею права препятствовать вашим желаниям. Это король может задержать или запретить ваш отъезд. Нет сомнения, что его величество, с кем вы, должно быть, советовались до меня, сообщит свою волю, и я соглашусь с любым его решением.
Маркиза снова присела в реверансе с тем же бесстрастным спокойствием. Не переставая улыбаться, она сделала шаг назад, когда королева попросила ее задержаться. Фаворитка остановилась, охваченная внутренней дрожью; она инстинктивно чувствовала, что должно произойти нечто неприятное.
— Мне упомянули, — продолжала Мария-Терезия, — о благородной сироте — молодой даме, которую вы любезно рекомендовали щедрости его величества. Хотелось бы сделать что-нибудь для нее. Здесь ли эта мадемуазель дю Трамбле?
— Она здесь, — энергично откликнулся Людовик и указал на Аврору, сразу же ставшую предметом всеобщего внимания.
— Подойдите ближе, мадемуазель, — позвала королева, и взволнованная девушка повиновалась.
Румянец исчез с лица маркизы. Она резко отпрянула, взгляд ее перебегал от Авроры к монарху.
— Ваше величество! — запинаясь, проговорила маркиза. — Благодарение небу, мадемуазель дю Трамбле не нуждается в помощи…
— С этого момента — нет, — холодно ответила Мария-Терезия, — ибо теперь она в моем штате. Мадемуазель займет вакантное место, принадлежавшее госпоже д'Эгперс, и завтра будет введена в эту должность хозяйкой дома.
Фаворитка молчала, ибо с королевой не спорят. Но горящие глаза на бледном лице смотрели злобным взглядом раненой гадюки.
Тем временем Аврора, удивленная неожиданной милостью и смущенная всеобщим вниманием, преклонила колени перед королевой и пробормотала:
— О, что я сделала, заслужив такую честь?
— Встаньте, дитя мое, — сказала королева, протягивая девушке руку, чтобы помочь ей подняться, — и успокойтесь. Мне сказали, что ваш отец не оставил наследства, хотя он долго и преданно служил короне. То, что я вам пожаловала с согласия и по инициативе короля, не милость, как вы, возможно, думаете, а уплата долга. Герцогиня, — сказала она, обращаясь к госпоже де Монтозье, своей старшей придворной даме, — поместите у себя мадемуазель дю Трамбле, покуда мы не поселим ее в апартаменты, которые вы для нее приготовите.
Маркиза де Монтеспан приблизилась к Людовику, глаза ее метали молнии.
— Отлично проделано, государь, примите мои поздравления, — прошипела она, почти не разжимая зубов. — Но игра не кончена — у меня еще имеются карты!
Отразившееся на лице короля изумление едва ли было искренним.
— Право, я не понимаю вас, — сказал он. — Разве вы не умоляли меня позаботиться об этой бедной девушке? Разве я не удовлетворил вашу просьбу, поместив ее под покровительство королевы?
Игра в карты возобновилась. Мария-Терезия улыбалась, хотя она проигрывала, так как, в отличие от знатных дам того времени, не умела передергивать. Августейший супруг украдкой бросил на нее одобрительный взгляд. Все присутствующие согласились, что пренебрегаемая королева на сей раз проявила здравый смысл, достоинство и великодушие. Они отметили также красоту, скромность и непринужденность вновь прибывшей, сразу же проникшись к ней симпатией.
Госпожа де Монтеспан была посрамлена, но она не принадлежала к тем противникам, кто сдается при первом же поражении. Подавив гнев, она спрятала злобу под броней гордости.
Тем временем король приблизился к Авроре, которую никто не поздравлял, так как она не была известна никому из присутствующих.
— Ну, — осведомился он, почтительно приветствуя ее, — вы удовлетворены, мадемуазель?
Девушка произнесла несколько слов благодарности, но Людовик быстро прервал ее.
— Вы должны благодарить не меня, а вашего друга, чьи горячие просьбы снабдили меня средством возместить забывчивость, ставшую виной.
Он отступил в сторону, и глазам Авроры предстал бывший ваннский епископ.
— Шевалье д'Эрбле! — воскликнула мадемуазель дю Трамбле.
— Испанский посол, герцог д'Аламеда, — улыбаясь, поправил ее старый вельможа. — Не обещал ли я вам в «Золотой цапле», что вы увидите меня снова?
Аврора с изумлением смотрела на него.
— Значит, этой честью я обязана вам? — пробормотала она.
Арамис взял ее руку с елейностью прелата и поцеловал с галантностью мушкетера.
— Я ваш покорнейший слуга, ваш друг, если вы считаете меня достойным этого титула, и ваш лекарь, если вам запомнился мой опыт на сомюрской дороге.
— Разве я могу такое забыть?
— Во всяком случае, в настоящее время я запрещаю любые выражения благодарности. Они будут позволены вам позднее, когда я сделаю для вас все, что намерен. — Это обещание герцог произнес с несколько странной интонацией. — Тем временем, — закончил он, понизив голос, — позвольте просить вас оказать мне честь, удостоив на несколько минут — не здесь и не этим вечером — личной беседы. Это не может представлять для вас никакой опасности, учитывая мой возраст.
Немного подумав, мадемуазель дю Трамбле решительно ответила:
