Патрахальцев подал знак, и один из его спутников раздавил в руке предмет, похожий на мячик для пинг-понга. Одноразовый передатчик послал первый и последний в своей жизни сигнал: «Задание выполнено».
Диверсионная группа ушла из дворца так же незаметно, как и пришла. Бухарест еще спал и даже не подозревал, каким будет его пробуждение…
Войдя в город, батальон майора Родимцева, не задерживаясь, двинулся к зданию Королевского Генерального штаба, выделив один взвод для захвата радиостанции. Вместе со взводом убыли две КБМ, остальные, взяв на броню десант, помчались по пустынным с утра улицам к центру района Липскани. Прочие алабинцы двигались к Генеральному штабу кто как мог. Лучше всего устроились бойцы второго взвода третьей роты: им попался на глаза ранний трамвай, который через пару минут после встречи изменил маршрут и двинулся, повинуясь коротким приказам красноармейцев.
В этот ранний час Генеральный штаб почти не работал: майор Родимцев подгадал атаку как раз к пересменке в оперативном отделе и отделе связи. Атака была мгновенной и яростной: громыхнули пистолеты-пулеметы Дегтярева, рокотнули автоматические пушки «кабээмок», коротко простучали автоматические гранатометы – и все стихло. Лишь в хозяйственном отделе, где забаррикадировались несколько офицеров, молоденький локотенент[554] орал в телефонную трубку: «Срочно! На помощь! Нападение на Генеральный штаб!» Орал до тех пор, пока ворвавшийся в помещение штурмовик не саданул его прикладом, прокомментировав: «Не убивать же тебя, сопляка…». После чего поднял упавшую трубку и произнес по-русски:
– Триста двенадцать, двести девяносто семь. Земеля, отзыв давай…
На телефонной станции старший сержант-сибиряк из батальона Маргелова попытался вычесть в уме, сбился, плюнул, выматерился, посчитал на пальцах и наконец ответил:
– Шестнадцать, один. Ты, блин, умник, в другой раз уж не мелочись: прямо с миллиона начинай…
Родимцев и Маргелов выбрали паролем «пятнадцать», причем назвать нужно было пару чисел, чья разность равнялась паролю…
– «Двоечка» захвачена. Понял, что ль?
– Да понял, понял… Ты звони, если что, счетовод…
Только к полудню в Бухаресте наконец поняли, что что-то идет не так, как привычно, как принято. Первыми спохватились слуги в королевском дворце, которым что-то уж очень давно не попадались на глаза гвардейцы, обычно стоявшие на постах. Поиски гвардейцев довольно быстро увенчались успехом, но то, что открылось взглядам искавших, не успокоило их. Отнюдь! Весь гвардейский караул – два полных взвода! – пребывал в помещении кордегардии, но… никто из них не подавал никаких признаков жизни.
Во дворце началась истерика, усугубившаяся тем, что телефоны молчали. От слова «абсолютно». Любая попытка связаться с министерствами, войсками, полицией натыкались на хриплый мужской голос, который раз за разом сообщал со странным акцентом: «Ваш звонок не может быть осуществлен. Ведутся работы».
Наконец кто-то догадался послать в полицию скороходов. Но прибытие срочно вызванного наряда не внесло никакой ясности. И лишь когда пятая группа полицейских, посланная на телефонную станцию, не вернулась, все поняли, что тут что-то неладно…
Между тем в пригородных казармах шел настоящий бой. Правда, в нарушение всех правил и норм, обороняющимся войскам доставалось куда сильнее, чем нападающим, но все же румынские бойцы сопротивлялись отчаянно и наносили алабинцам майора Маргелова хоть и небольшой, но чувствительный урон.
Румынские коммунисты, извещенные по линии Коминтерна о запланированной операции, тоже попытались принять участие в восстании. Стараясь сохранять спокойствие, комбат Маргелов вежливо попросил румынских товарищей «не путаться под ногами: и без вас проблем хватает!» Переводчик как смог смягчил слова майора, но кое-что румыны поняли по интонации командира алабинцев и обиделись. В результате дальнейших переговоров спешно собранные рабочие отряды коммунистической партии Румынии отправились поднимать бедные окраины, отстреливая по дороге одиночных полицейских, громя полицейские участки, а уж заодно – захватывая банки, дорогие магазины, рестораны – словом, распространяя вокруг себя социальную справедливость и бешеную панику местного населения.
Вместе с алабинцами остались лишь несколько румынских комсомольцев под руководством губастого паренька, Николае Чаушеску. Их Маргелов планировал использовать в качестве проводников, переводчиков и, на крайний случай – делегатов связи. Однако Чаушеску оказался парнем боевитым и агрессивным, а потому то и дело лез чуть ли не в самое пекло. Глядя на него, остальные комсомольцы вели себя так же.
Трудно сказать, сколько продолжалась бы эта анархия, если бы после очередной нахальной вылазки Николае не получил бы весьма чувствительно по уху от старшины-алабинца.
– Слышь, Колька: еще раз сунешься поперед батьки – я тя сам пристрелю, чтоб не мучился! – рыкнул старшина.
