Сперва Дженни не поняла, что она имеет в виду, поскольку рука Тома в ее руке оставалась безвольной и недвижной. И вдруг, в одно мгновение его пальцы обратились в острые когти, а кожа стала жесткой шерстью, и вот вместо мужчины она уже держит лапу огромного бешеного волка, а тот открывает свою пасть и скалит на нее свои жуткие зубы. Дженни вздрогнула от ужаса и от зловонного дыхания зверя на своем лице, а сильное тело его старалось вырваться из ее рук. Но она вцепилась пальцами в длинную волчью шерсть и держала, не отпуская, пока зверь волочил ее по тропе. Она чувствовала, как белый гравий рвет ей платье и раздирает кожу. По кругу зрителей прошел шепоток, и в воздухе прозвучало какое-то заклинание. И тогда жесткая шерсть превратилась в гладкую чешую, и Дженни почти отпустила, так тяжело ей было за нее удержаться. А рука стала удлиняться и извиваться, и вот уже не бешенный волк, а огромная, скользкая змея с чешуей цвета невиданных драгоценностей извивается у нее в руках. Чудовище сплеталось и извивалось, пытаясь обвить ее кольцами своего длинного тела. Чтобы удержать его, Дженни пришлось обнять змея обеими руками и сжать их, прижав лицо к холодной чешуе и заставив себя не терять от ужаса сознание, когда маленькая, смертоносная головка снова и снова бросалась к ней, и раздвоенный язык трепетал совсем близко от ее глаз.
«Это Том», — убеждала она себя, а сердце ее билось, как барабан. — «Это мой суженый. Я удержу его. Я смогу. Он мой».
И еще одно заклинание прозвучало в тишине лунной ночи. И змей стал огромным пауком, волосатым, щетинистым существом с тысячей глаз и с толстыми лапами, которые тут же обвились вокруг несчастной девушки. Ядовитые когти тянулись к тому месту, где Дженни сжимала паучью лапу, а острые шипы так впивались ей в кожу, что приходилось до крови закусывать губу, чтобы не кричать. Потом паук превратился в дикого вепря с желтыми клыками и маленькими безумными глазками. После вепрь уступил место невиданному существу с длинной клацающей челюстью и заскорузлой шишковатой кожей. А Дженни все держала и держала, хоть бедные ее руки кровоточили и едва слушались от боли и усталости. Однажды она подняла глаза, и ей показалось, что небо слегка посветлело. Эльфы вокруг нее молчали. Потом их королева снова рассмеялась.
«Неплохо, совсем неплохо! Ты славно нас развлекла. Но теперь нам пора в путь. Я забираю с собой этого мальчика, будь так добра, отпусти его».
Она царственно взмахнула рукой, и Дженни почувствовала, что ее плечи словно проткнули тысячи острых ножей. Она чуть было не разжала пальцы. А потом раздался шум широких темных крыльев, и в руках у нее оказалась лапа огромной птицы с клювом больше лошадиной головы. Когти ее изгибались, словно пытаясь вырваться из крепкой хватки девушки. Другая птичья лапа сомкнулась на ее плече, и огромное создание начало прыгать, бить крыльями, кричать и ранить ее своим смертоносным клювом, то справа, то слева, пытаясь сбить ее с ног. И снова послышался смех эльфийской королевы.
«Он мой», — подумала Дженни. — «Я люблю его. Она его не получит. Я не разожму рук».
И как ни билась громадная птица, ей не удалось вырваться из рук девушки… И вдруг неожиданно раздался шорох, послышались вздохи и легкий перестук множества копыт. И когда первый свет зари окрасил край неба серебром, Дивный народ исчез, словно клочья тумана, а в руках у Дженни снова был ее милый, обмякший, будто мертвый, и пока небо светлело, сверкающие одежды Тома превращались в простые, серые.
«Том», — прошептала Дженни. — «Том…»
На большее у нее не было сил. Через некоторое время она ощутила, что он двигается. Он обнял ее за талию, она положила ему голову на плечо, а он проговорил:
«Где мы? Что случилось?»
Тогда Дженни сняла с себя красный шарф и обвила его вокруг шеи своего милого. Она помогла ему подняться своими израненными руками. Они обнялись и в разгорающемся свете прекрасного солнечного утра медленно направились домой.
И я уверена, хоть в истории об этом ничего и не рассказывается, что они были счастливы вместе всю жизнь, поскольку были они словно половинки одного целого.
Слушатели вокруг меня хором выдохнули. Все молчали. Через некоторое время мужчины начали расходиться, укладываться и устраиваться поудобнее, насколько это возможно на твердой земле. Ни о каком уединении не могло быть и речи. Я, как могла, притушила светильник и легла, в одежде, как была. Ну, по крайней мере, я могла снять ботинки. Но, наклонившись, чтобы их развязать, я поняла, как невероятно устала, и что пальцы меня не слушаются… я устала до слез, до плача обо всем и ни о чем. Проклятие на них на всех. Насколько проще было бы ненавидеть их, как это делал Эамон.
— Давай помогу. — Пес опустился рядом со мной на колени, осторожно распустил мне шнурки своими огромными лапищами и стянул с моих ног ботинки. — Какие маленькие у тебя ножки.
