Стоял ранний вечер, почти сумерки. Я добралась до дороги и ехала на юг, а солнце садилось, окрашивая все вокруг восхитительной смесью розового и золотого. Как там говорит пословица? Красный закат — земледелец рад? Красный восход добавит забот? Я тихонько улыбнулась. Совершенно ясно, откуда я все это знаю. От отца, который когда-то держал меня на руках и, стоя на вершине холма, где росли его молодые дубки, показывал, как солнце садится на западе, уходит за море, в Тир На н’Ог. Оно опускается туда каждый вечер, и закатное небо предсказывает нам погоду на завтра. «Учись распознавать приметы, малышка», — так он мне говорил. Дивный Народ решил, что именно Ибудан будет отцом столь нужного им ребенка, его выбрали за силу и терпение. Бран, конечно же, ошибся. Мой отец, такой тихий, такой глубокий, он так заботится обо всем, живущем и растущем. Он не мог совершить ничего такого, что было бы способно исковеркать целую жизнь.
Кобыла жалобно всхрапнула и внезапно остановилась. Перед нами на дороге что-то происходило. Слышались людские голоса, перестук копыт, звон металла. Мы тихо отступили под защиту деревьев, я спешилась в полутьме. Звуки приближались, в угасающем свете дня мне удалось разглядеть четверых или пятерых мужчин в темно-зеленых туниках и одного, одетого в странный костюм из кожи и волчьей шкуры, мужчину с полуобритой головой. Он бился, как безумный, временами казалось, что он сильнее всех своих противников вместе взятых. Рост и телосложение этого мужчины давали ему несомненное преимущество, в конце концов, его все же сбросили с лошади и обезоружили. Раздались насмешки, потом слова вызова. Я слышала проклятия, хрипы, божбу, потом кто-то прокричал что-то о возмездии, и снова крики и ругань, когда металл вонзался в плоть. И наконец воцарилась почти полная тишина, слышно было только как глухие удары плотного кольца атакующих сыпятся на мужчину, свернувшегося в комок посреди дороги. Я ничего не могла сделать. Как я могла выступить вперед и обнаружить себя? Как я могла попытаться предотвратить это варварское избиение и одновременно не выдать, где я побывала? С чего бы порядочной девушке, вроде меня, вдруг защищать разбойника и убийцу? Кроме того, в этом кровавом месиве, они могли бы и не заметить меня, пока я сама не пала бы жертвой шального удара меча или топора. И вот я стояла совершенно неподвижно, а лошадь послушно застыла рядом со мной. Наконец, кто-то произнес:
— Хватит. Пусть теперь поварится в собственном соку.
Люди в зеленом вскочили на коней, взяли лошадь избитого под уздцы и ускакали по дороге.
Я осторожно вышла из укрытия. Было уже почти темно, я нашла его скорее по тихому, булькающему звуку неровного дыхания. Я опустилась рядом с ним на колени.
— Пес?
Он лежал на боку, лицо его исказила агония. Обе руки его были прижаты к животу, а вокруг него на земле темнела кровь и… Дианехт, помоги мне! Живот у него был раскроен крест-накрест, из него вывалились все внутренности, и он руками пытался удержать их!
Он что-то бормотал, отчаянно задыхаясь, хватая ртом воздух.
Но я смогла разобрать только одно.
—…нож…
И я обнаружила, что бывают случаи, когда и впрямь нет выбора. Трясущимися руками я достала из-за пояса подаренный отцом кинжал.
— Закрой глаза, — прошептала я.
Я согнулась над его истекающим кровью телом и в последнем свете дня аккуратно приставила кинжал к ямке у него под ухом. А потом закрыла глаза и, изо всех сил нажимая, провела лезвием по его шее. Сердце у меня замерло, в горле стоял ком, а желудок протестующе скрутился. Я почувствовала у себя на руках кровь. Лошадь беспокойно зафыркала. Тело Пса обмякло, а руки соскользнули со страшной раны на животе и… Я резко вскочила, отбежала от дороги и долгое время стояла там, трясясь и задыхаясь, а меня рвало и рвало без конца, у меня текло из глаз и из носа, а в голове стучало от накативших чувств. Какие там разумные рассуждения! Только ярость, отвращение и омерзение, выворачивающие наизнанку. Крашеный. Эамон с Болот. Шестерка одних, полдюжины других. Они сделали все от них зависящее, чтобы для этого человека не было завтра. Но шрам в душе от этого остался у меня, а они пожали плечами, забыли о нем и продолжили свою безумную охоту друг на друга.
Наконец поднялась луна и бледным серебряным светом осветила одинокие останки на дороге, а кобыла ткнулась носом мне в плечо, мягко, но настойчиво.
— Ладно, — сказала я. — Ладно, я знаю.
Пора ехать. Но я не могла оставить его вот так. И перенести его я тоже не могла — слишком тяжело. В мягком лунном свете лицо Пса казалось спокойным. Желтые глаза закрылись, испещренные оспой черты разгладились. Я старалась не смотреть на зияющую рану на горле.
