Сын цирка полностью

Поэтому вопреки более тонко настроенному Дэнни Миллсу Гордон Хэтэвей изменил историю. Гордон считал, что заклинателю змей не хватает настоящего злодейства, следовательно, змеепоклонники были пересмотрены. То бишь заклинатель змей похищает жену из отеля «Тадж» и держит ее пленницей в своем гареме, где женщин пичкают наркотиками, а он учит их медитировать, что в результате предполагает секс либо со змеями, либо с ним. Это, конечно же, ашрам зла. Обезумевший муж в компании иезуитского миссионера – что не слишком тонкая замена истинному гуру – выслеживает жену и спасает ее от участи, которая как бы еще хуже возможной смерти от рака. Под конец умирающая жена открывает объятия христианству и – не удивляйтесь! – отнюдь не умирает.

Гордон Хэтэвей объяснил удивленному Лоуджи Дарувалле:

– Рак вроде как типа уходит – он, гребаный, просто отсыхает и уходит. Иногда так бывает, разве нет?

– Ну, он точно не «отсыхает», но бывают случаи ремиссии, – неуверенно ответил старший доктор Дарувалла, в то время как Фаррух и Мехер сгорали от стыда за него.

– Что-что? – спросил Хэтэвей.

Он знал, что такое ремиссия, но не расслышал из-за грибка, фунгицидных капель и ватных тампонов в ушах.

– Да! Иногда рак может как бы просто уйти! – гаркнул старый Лоуджи.

– Да, так я и думал, я знал это! – сказал Гордон Хэтэвей.

Испытывая неловкость за своего отца, Фаррух попытался перевести разговор на проблемы самой Индии. Конечно, иностранцев мало интересовало ее тяжелое положение после отделения Пакистана и борьбы за независимость, когда погибло около миллиона индусов и мусульман, а двенадцать миллионов стали беженцами.

– Слушай, парень, – сказал Гордон Хэтэвей, – когда ты делаешь гребаный фильм, тебя больше ничего не интересует.

На этом за обеденным столом воцарилось сердечное согласие; Фаррух почувствовал упрек даже в молчании отца, обычно имеющего на все свое мнение. Только Дэнни Миллс, похоже, выказал интерес к теме с местным колоритом; кроме того, Дэнни, похоже, был пьян.

Хотя Дэнни Миллс считал религию и политику банальными формами «местного колорита», он был разочарован тем, что в картине «Однажды мы поедем в Индию, дорогая» пока очень мало общего с Индией. Дэнни уже предлагал показать атмосферу религиозного насилия в дни раздела Индии, хотя бы фоном в нескольких кадрах.

– Снимать гребаную политику? – сказал Гордон Хэтэвей, отвергая идею. – Я бы потом все равно вырезал это дерьмо.

В ответ на дискуссию между режиссером и Фаррухом Дэнни Миллс еще раз выразил желание, чтобы фильм отражал хотя бы намек на напряженность между мусульманами и индусами, но Гордон Хэтэвей бросил прямой вызов Фарруху, попросив назвать хотя бы одно «больное место» между мусульманами и индусами, от которого зритель не заснул бы перед экраном. И так как это был год, когда индусы пробрались в мечеть Бабура с изображениями своего бога – принца Рамы, Фаррух подумал, что это вполне подходящая история. Индусы утверждали, что место, на котором стоит мечеть, является местом рождения Рамы, но размещение индуистских идолов в исторической мечети было плохо воспринято мусульманами – они ненавидели любые виды идолов. Мусульмане не верят в изображения Бога, не говоря уже о множестве богов, в то время как индусы постоянно молятся идолам (и многим богам). Чтобы избежать еще одного кровопролития между индусами и мусульманами, государство заперло мечеть Бабура.

– Возможно, сначала следовало бы удалить статуи Рамы, – объяснил Фаррух.

Мусульмане были разгневаны, что эти индуистские идолы занимали их мечеть. Индусы хотели не только оставить там статуи, но и построить на этом месте храм Рамы.

Тут Гордон Хэтэвей прервал Фарруха, чтобы выразить свою неприязнь к этому новому предмету разговора.

– Ты никогда не будешь писать для кино, малыш, – сказал Гордон. – Хочешь писать для кино, быстрей добирайся до сути.

– Не думаю, что это нам подходит, – сказал Дэнни Миллс задумчиво, – но, вообще-то, это хорошая история.

– Спасибо, – сказал Фаррух.

Бедная Мехер, столь часто пренебрегаемая миссис Дарувалла, имела весомый повод сменить тему. Она предложила обратить внимание на то, как приятен этот внезапный вечерний бриз. Она отметила, как зашелестело дерево индийской мелии в Дамском саду. Мехер была готова подробно остановиться на достоинствах мелии, но увидела, что интерес иностранцев к ней как супруге Лоуджи, который и так был невелик, уже угас.

Гордон Хэтэвей держал в руке фиолетовые ватные шарики, вынутые из ушей, потряхивая ими в закрытой горсти, как игральными костями.

– Что это за гребаное дерево мелия? – спросил он, будто дерево само по себе уже раздражало его.

– Они растут по всему городу, – сказал Дэнни Миллс. – Думаю, это тропический вид дерева.

– Я уверен, что вы видели их, – сказал Фаррух режиссеру.

– Слушай, парень, – сказал Гордон Хэтэвей, – когда ты делаешь кино, у тебя нет времени смотреть на какие-то гребаные деревья.