— Ага, хорошо. Что ты ещё сказал?
— «Если это взрослый антис, мы найдём его и убьём. Если же это ребёнок…»
Кешаб замолчал.
— Ну же! — подбодрил его Папа. — Не стесняйся, здесь все свои.
— Я это уже слышал, — вмешался Тумидус. — Папа, ты решил меня прикончить? Выслушивать Кешабовы бредни по второму разу — по-моему, это слишком.
Помпилианец бродил по двору, глядя себе под ноги. Вряд ли он боялся споткнуться в темноте или налететь на любимую Папину жену, сидевшую у забора. Живая аллегория идиомы «глаза б мои вас не видели», Гай Октавиан Тумидус пребывал в дурном расположении духа.
— Мы его убьём, — прохрипел Кешаб. — Вот что я сказал: «Мы его убьём». Я не верил, что это ребёнок.
— Убьём, — повторил Папа Лусэро. — Ребёнок. Смерть и жизнь, жизнь и смерть. С этого начинаются все истории, Злюка. Если, конечно, это настоящие истории. Ничто не имеет значения, только они: жизнь и смерть. Говоришь, он нападал на корабли?
Кешаб кивнул.
— Зачем он это делал?
— Зачем? — брамайнский антис задохнулся. — Зачем флуктуации нападают на корабли? Он ел, Папа. Он убивал и ел.
Тумидус остановился напротив.
— В обратном порядке, — брюзгливо произнес помпилианец.
— Что?
— Наоборот, говорю: он ел и убивал. Флуктуации сперва едят, а потом убивают. Вернее, мы потом умираем. Или сходим с ума. Это волки сперва убивают, а потом едят. У хищных фагов всё иначе.
Поминки закончились. Гости разошлись. Пьеро уложили спать, предварительно напоив до поросячьего визга. После первых трёх рюмок парень рвался лечь на могиле покойного маэстро, прямо на холме, и потребовалось много спиртного, чтобы отбить у него эту дурную охоту. Стол с грязной посудой так и остался стоять поперек двора, от ворот к крыльцу. Ни у кого не возникло желания заниматься уборкой — в смысле, ни у кого из Папиных жён, потому что гости о посуде думали в последнюю очередь. Детей прогнали в дом, следом потянулись женщины. Лишь старуха в синем шарфе села у забора, вытянув опухшие, перевитые жилами ноги, и взяла гитару, как берут младенца. «Стариковский блюз» был её первой сегодняшней песней. Перед этим она просто наигрывала простенькие мелодии, похожие на колыбельные.
— Ел и убивал, — повторил Тумидус. — Слушайте, а почему мы так уверены, что они нас едят? Может, они просто хотят поговорить?
— М’бели меня ест, — карлик указал на любимую жену. — День за днем, год за годом. Я её бью, она меня ест. Ты прав, белый бвана: она просто хочет поговорить. А я думаю, что она хочет меня достать, и распускаю руки. Да, М’бели?
Старуха пожала плечами. Рот её был занят: М’бели тихонько мурлыкала припев без слов.
— Он нападал на корабли! — взревел Кешаб.
— Флуктуации, — медленно произнёс Лючано Борготта. Никто не заметил, как он вышел из дверей, встав за спинами двух антисов. — Флуктуации пространственно-временного континуума. Кто-нибудь ещё помнит, что значит слово «флуктуация»?
Тумидус поднял камешек и запустил им в спрашивающего:
— Издеваешься? Флуктуация — колебание, беспокойное движение. В нашем случае: случайное отклонение от какой-либо величины. И что с того?
Камешек угодил Борготте в грудь: глаз помпилианца до сих пор был верен. Лючано наклонился, поднял камешек, повертел в пальцах.
— Мы привыкли, Гай. Для нас флуктуации — особый вид хищников, волновая живность. Чудовища, если угодно. А они — отклонения от стабильности мира, в котором мы живем. Движение в сторону: от безличного к личности, от общего к частному. Я артист, не физик. Ты военный, ты должен разбираться в этом лучше меня. К чему стремится нестабильная система?
— К равновесному состоянию, — мрачно буркнул Кешаб. Жестом он остановил Тумидуса, хотя тот и не собирался отвечать Борготте. — К нормализации и стабилизации параметров. Кстати, белковая жизнь — тоже флуктуация неживой материи. Я не физик и не биолог, но я хорошо учился в школе.
— Да ну? — восхитился Папа. — По тебе и не скажешь!
Ладно, подумал Тумидус. Пусть. Это отвлекает их от воспоминаний о похоронах: сегодняшних и будущих. Уж лучше флуктуации.
— Аномалии, — вмешался он. — Фаги — аномалии, обособившиеся от континуума. Если они жаждут стабилизации, значит, они хотят вернуться, слиться с исходной средой. От личности к безличному, от частного к общему. Как мы, белковые, хотим вернуться в неживую материю.
Я идиот, понял он. Клинический.
— Мы не хотим, — сказал Борготта.
— Мы не белковые, — сказал Кешаб.
— Не только белковые, — поправил Папа. — Мы хотим туда.
И ткнул пальцем в небо.
