Из задних рядов выбрался неопрятного вида долговязый мужчина. Засаленные шаровары, несвежая рубаха, подпоясанная кушаком – он больше смахивал на шадруванского разбойника, чем на цивилизованного ларгитасца. Долговязый двинулся по проходу, на ходу извлекая из ножен длинную саблю.
– Давай, Каспер!
– Покажи ему!
– Отрежь уши этой обезьяне!
– Господин Мертенс! – возвысил голос посол Зоммерфельд. – Уберите оружие!
Плевать хотел господин Мертенс на приказ посла. С наглой ухмылкой, глядя, как брамайн поднимает чёрный трезубец, как на остриях, потрескивая, мерцают голубые искры, долговязый играл саблей, готовясь к удару.
Распахнулись двери.
Их было трое: одноглазый крепыш в долгополом кафтане и шапке из чёрного войлока, расшитой золотом, а с ним – двое стражников с копьями. Крепыш, даром что кривой, сориентировался мгновенно. Знак стражникам, и тот, что слева, ускорил шаг. Подобно бильярдному кию, копьё быстро и точно ударило Мертенса в голову. Буян рухнул, как подкошенный. Жалобно зазвенела сабля, выпав из разжавшихся пальцев.
Стражник бил тупым концом копья – видимо, тоже был гуманистом.
– Я – Абд-аль-Ваккас, хайль-баши у стремени Опоры Трона, – возвестил крепыш, не удостоив Мертенса вниманием. – По повелению светоча вселенной, величайшего из великих, посольство взято под охрану. Слушайте и не говорите, что не слышали!
Абд-аль-Ваккас выдержал паузу и уточнил, пряча усмешку:
– Для вашей же безопасности. Выход за пределы посольства без личного дозволения Опоры Трона запрещён для всех. Повторяю: для всех без исключения. Нарушитель будет немедленно казнён.
Нимало не заботясь, поняли его или нет, одноглазый развернулся и вышел. Стражники вышли следом, с грохотом захлопнув за собой двери.
– Папа, встань.
– Я не могу.
– Можешь. Давай, встаём вместе.
Маэстро потянулся к карлику, нащупал пучок моторика. За свою долгую жизнь кукольника, работающего с живыми марионетками, он делал это тысячу раз. Тысячу? Миллион! Корректировал походку, жестикуляцию, мимику. Превращал застенчивую дурнушку в королеву танцпола. Бездарного мима – в посредственного. Спортсмен, утративший кураж, обретал уверенность разбега и прыжка. Банкир, человек в футляре, выбирался из футляра и куролесил на свадьбе дочери. Серая мышка, жертва легиона комплексов, удивляла жениха в постели. И всегда где-то рядом, неподалеку, не привлекая к себе внимания, сосредоточенный и бесстрастный, сидел маэстро Карл, держа в невидимых руках чьи-то нити, собранные в пучок.
У менталов универсалами называют тех, кому доступны и мысли, и чувства объекта. У контактных имперсонаторов, подобных маэстро, универсалами считались те, кто был одновременно и вербалом, и моториком, управляясь с двумя пучками нитей объекта – речью и движением. Маэстро был не просто универсалом. В придачу к мастерству и способностям он обладал талантом и чутьём. Кое-кто утверждал: гений. «Льстецы! – смеялся маэстро. – Для гения я недостаточно психопатичен.»
– Встань, Папа!
– Это поможет мне взлететь?
– Нет. Мы просто разминаем фактуру.
– Что мы делаем?
– Неважно. Вставай. Пройдись по двору.
– Я хожу. Великий Джа! Я снова хожу!
– А что тебя удивляет? Тоже мне, нашел причину кричать. Что значит «хожу», если мы собрались летать?
Троекратное согласие из Папы Лусэро выдирали клещами. Он был против всего: помощи, вмешательства, эксперимента. Дайте мне спокойно помереть, требовал он. «Спокойно? – язвили спасители. – Да помирай ты спокойно, мы бы и пальцем не пошевелили!» Это опасно, настаивал Папа. «Не твое дело, – откликался дружный хор. – Мы тут все совершеннолетние и дееспособные. Что хотим, то и творим.» Я не согласен, упорствовал карлик. «Отлично, – кивали тираны. – Ты, главное, согласись три раза подряд, а дальше хоть трава не расти, понял?» С логикой у тиранов было плохо, но это никого не волновало. Я же сожгу вас, черти, плакал Папа. «Нас? – три кукиша вылетели из карманов. Три кукиша устремились к умирающему антису. – Ты? Мы в огне не горим и в воде не тонем. Говори «да», если жизнь дорога!»
Да. Да. Да.
Гай Октавиан Тумидус, Лючано Борготта, маэстро Карл – они добились своего.
– Теперь садись. Вот здесь, напротив.
– Ты лежи, маэстро. Тебе лучше лежать.
– Я сам знаю, что мне лучше.
– Лежи, говорю.
– Молчи. А то речь откорректирую. Будешь мне дифирамбы петь, дискантом.
– Ты, старый человек…
– Я старый человек, Папа. Но я младше тебя. Я просто болен, так бывает. Вся медицина от Ларгитаса до Тилона разводит руками и пожимает плечами. Надо надеяться, говорят они. Ну их к чёрту! Мне надоело надеяться. Диетический супчик? Покой? Постельный режим? Откуда здесь взяться надежде?
– А сейчас? Что ты делаешь сейчас?
– Сейчас я живу. Вот и не мешай мне жить.
