Он повернулся к нам спиной и опять ступил через порог; двое других уже были в патио. И бросил напоследок через плечо:
— На этот раз не скоро вернется, — и на весь квартал хлопнул дверью. Ему-то нечего было бояться.
Ждать помощи было не от кого. «Я связан по рукам и ногам», — вспомнил я слова отца. А теперь еще и цепью приковали. И нам было немногим лучше. У нас, правда, была свобода, но что с ней делать? Отец всегда втайне лелеял надежду, что сыновья его со временем станут уважаемыми людьми, а потому он и воровать нас не научил — умей мы воровать, нам бы не грозила сейчас голодная смерть, ведь кормятся с этого другие, — и ремесла нам в руки не дал (а ремесло плотника или каменщика, слесаря или, к примеру, сапожника нам бы очень пригодилось). Зачем? Его дети поднимутся выше, будут адвокатами или врачами, инженерами или архитекторами. Не для того он прожил такую собачью жизнь, чтобы его дети работали как проклятые. А мы даже и как проклятые работать не умели, ничего не умели.
Смерч ужаса ворвался в семью и чуть не разметал нас в разные стороны: нам захотелось бежать из дома, из этого дома, который вдруг стал нам чужим, — ушла мать, ушел отец и вокруг только кровати и неопределенность, глухие стены и пустота. Мы бы и разбежались, но Эзекиэль взял вожжи в свои руки.
— Мама умерла, — сказал он. — Ей мы помочь не можем. Но папа жив, и ему мы еще пригодимся.
Эзекиэль вместе с Жоао отправились в полицию.
— Да, Галисиец у нас, — услышал он ответ.
— Нельзя нам его увидеть?
— Вам? А вы кто такие?
— Его сыновья.
— Нет, ему запрещены свидания, — отрезал полицейский и занялся своим делом.
— За что его арестовали? — робко спросил Эзекиэль.
— Наверное, не за то, что орешки щелкал, — хихикнул полицейский и, взглянув на Эзекиэля, спросил — Ты что, не знаешь, чем занимался отец?
— Знаю, — вспыхнул Эзекиэль и опустил голову.
— Вот за это и сел, — сказал полицейский и добавил: — А теперь его поймали с поличным, да еще при обыске нашли бриллианты, так что ему не отвертеться.
Эзекиэль и Жоао молчали — что на это скажешь? Но напоследок все-таки спросили:
— Что нам теперь делать?
— Не знаете, что делать? — удивленно посмотрел на них полицейский.
— Нет.
Полицейский нахмурился, встал из-за стола и подошел к ним.
— Откуда вы такие взялись? Дети вора, называется, — сердито проговорил он. — Ну, а в прошлый раз что вы делали? Не станете же говорить, что Галисиец попался в первый раз?
Жоао и Эзекиэль переглянулись.
— Конечно, не в первый. Раньше мама брала адвоката, — сказал Жоао.
— Ну вот, так о чем же речь, — облегченно вздохнул полицейский. — Какие вам еще советы?
Братья молчали.
— Ну, что стоите? Может, маму тоже арестовали?
— Нет, мама несколько дней как умерла, — проговорил Эзекиэль.
Полицейский озадаченно на нас уставился.
— Значит, одни остались?
— Да, одни.
— И денег нет?
— Нет.
Полицейский растерялся — тут не то что дети, взрослый ничего бы не придумал.
— Ну что же, остается ждать, — в раздумье проговорил он, не сумев предложить ничего лучшего, и потом пробормотал, расчувствовавшись: — Только надо терпением запастись. Шуточками ему теперь не отделаться.
Под конец он ободряюще похлопал Эзекиэля и Жоао по плечу и подтолкнул их к двери.
— Ну вот и все, ребята, — как можно мягче проговорил он. — Придется уж вам самим эту кашу расхлебывать.
Самим расхлебывать… Через два месяца в доме не осталось даже стула. Мы все распродали или заложили в ломбард: стол, комод, кровати, буфет; даже перину родителей и матрацы Жоао и Эзекиэля пришлось снести старьевщику. Спали мы теперь на полу, по двое на одном матраце, постелив заношенные простыни и прикрывшись оставшимися одеялами.
