— Ну да, умыться.
— А что мыть-то?
— Как что? Лицо, руки.
— Так ведь вода в реке, как лед.
— Умыться…
— Небось впервые здесь?
— Похоже на то.
— Здесь вода обжигает лицо и кожу рвет, как тупым ножом; и губы трескаются; и волосы индевеют и ломаются, точно спички. А ресницы, я думаю, и вовсе выпадают.
— Завлекательная картинка. Я уж вижу, как стою с протянутой рукой на Авенида-дель-Майо: подайте милостыню пострадавшему в Кордильерах.
— По правде говоря, не пойму, чего сюда эти городские едут.
— Голод не тетка.
— Забудь про умывание, и пошли завтракать! Уже били в колокол.
— Ну, пошли!
Бригада состоит из пяти человек, а пятью шесть получается тридцать; а всего пять бригад, то есть нет, шесть. Это уж точно. Сначала перевезем материал. Вот и тележка. Кладите плиты, балки, болты, гвозди, шнуры, динамит, потом весь инструмент и шашки. На ночь динамитные шашки ни в коем случае нельзя оставлять на открытом воздухе: к ним потом и прикоснуться нельзя, того и гляди взорвутся; их заморозить — все одно что запалить: разлетаются вдребезги. Руку оторвет — не пришьешь. А теперь глиняные бадьи и банки для воды. Будешь с ним работать, он шахтер.
— О, йес, йес.
— Откуда здесь объявился этот гринго[12]?
— Завербовался.
— Хлеб каждый день привозят поездом из Пуэнте-дель-Инка.
— Да, из гостиницы, хлеб и мясо.
— Картошка еще есть.
— Слушай, парень, яму надо делать не меньше метра глубиной и шестьдесят сантиметров в ширину.
— Понимаю. Но скалу долбить — это тебе не песок копать, скала — штука упрямая, тут уж как получится.
— А мы собьем с нее спесь динамитом.
— Тогда как динамит прикажет, так и получится.
— Я вижу, с тобой не поговоришь.
— Почему же! Вы ведь говорите, что яму надо делать не меньше метра глубиной и шестьдесят сантиметров в ширину.
— Ну и язычок, точно бритва.
— Теперь уж не то, что было, — затупился.
— И перед каждой ямой надо положить балку восемь на восемь.
— Потом балки скрепляют болтами.
— Потом кладут стропила и, наконец, плиты.
Бах-бабах!
— Слышишь, первую взорвали.
Бах-бабах-бах-бах!
— Это горы отвечают.
— Пожалуй, в Чили услышат.
— Эхма! Где он, Чили!
— Эх, небо, небо синее — крыша над лощиной, из-под неба вынь подпорку — небо рухнет наземь.
— Мы здесь уже целый месяц.
— Может, повезет, и еще два поработаем.
— Если выпадет снег, выкатимся отсюда как миленькие.
— Ну и попали мы в переплет.
— О, йес, йес. Ви ест прав. Хлеб плохо, хлеб очень плохо. Нет картошка, нет мясо; но мнэ не ест куда деваться.
— Ты нам только разреши. И мы привезем из Пуэнте-дель-Инка хлеба и мяса. Жрать нечего, а без жратвы — что за работа!
— О, йес, йес. Я хотэт ест тоже. Ходи. Бери тележка, чилиец, вези хлеб, и мясо, и картошка. Янки хотэт ест, я не хотэт забастовка. Ходи Пуэнте-дель-Инка. Тут ест деньги.
— Палец почти зажил, только вот ноготь сошел. Может, уже другой растет, да за грязью не поймешь.
— Ну, видишь, а ты…
— Знаете, ребята, повар-то наш совсем баба, спать один боится.
— Не придумывай!
— Вот честное слово. Говорят, он предлагал Мачете лишнюю порцию, чтоб тот пустил его к себе в палатку. Так тот прогнал его пинком в зад.
Опершись на локоть, я приподнялся, протянул руку, дотронулся до парусиновой крыши палатки и почувствовал, что там лежит что-то не очень тяжелое. Тогда я подтолкнул слегка провисший верх, это что-то зашевелилось и скатилось вниз, а парусина снова натянулась. Больше лежать было невмоготу. Я взглянул на соседей: они спали или, во всяком случае, не открывали глаз. Я откинул одеяло, повернулся набок, достал вещи, оделся, натянул сапоги и стал пробираться к выходу. Было холодно. Я зябко поежился, выглянул наружу и увидел снег.
Снег не бог весть какое чудо на нашей земле, но для меня это был мой первый снег, первый на свете снегопад, и все же, по правде говоря, меня поразил не столько этот снег, сколько возникшее вдруг чувство полного одиночества; бескрайнее снежное море, бесконечные скалы, река, горы, горы, горы и я — крохотная песчинка в этом безбрежном море снега, среди бесконечных скал и неподвижных гор. Мне казалось, что одна за другой рвутся нити, связывающие меня с окружающим миром, с этими горами и небом, с моим прошлым, — теплые, живые нити, питающие меня светом, и солнцем, и надеждой; а мне остается лишь коченеть в этой необъятной холодной белизне, в которой ты одинок и никому не нужен!
Снег покрывал все вокруг и нашу палатку тоже. Казалось, он сторожит каждый наш шаг, отмечая его следами, и все норовит загнать в ловушку, сковать движения, парализовать. Уж лучше ночь, хотя ночь тебя зачеркивает, поглощает, но снег куда страшнее: он тебя изолирует, выставляет напоказ, готовит испытания, которые пострашнее ночной тьмы.
Снег поглотил все: разбросанные повсюду камни, к которым мы почти привыкли (или, во всяком случае, поняли, что от них никуда не деться), и даже скалы, и тропинки в горах, спускавшиеся к шахтам, к реке, к железной дороге и, наконец, к Чили. Как же теперь выбраться отсюда? Как пробиться сквозь этот снег? Я вскинул руку и щелкнул парусину.
— Ребята… — хрипло позвал я, словно мне кто сдавил горло.
— Чего тебе? — буркнул кто-то в ответ.
