Сынок полностью

Рисунки Н. Кустова

В жаркий воскресный день я сидел на берегу Финского залива и наслаждался тишиной. Это было, пожалуй, единственное место, где пляж, даже по воскресеньям, не оглашался звонкими голосами молодежи, где не раздавались глухие удары по волейбольному мячу, не слышался визг ребятишек. От берега и до самого шоссе тянулось большое тенистое кладбище. И люди старались не нарушать торжественно-печальный покой этого места. Только жадные чайки, слету падая за добычей в воду, издавали пронзительный писк.

Солнце пошло на закат, пора было возвращаться домой. Я взглянул на часы — автобус в Ленинград уходил через сорок минут. Можно было не торопиться, и я решил побродить по кладбищу.

Одна из кладбищенских тропок привела меня к зеленой, свежевыкрашенной решетке. За решеткой я увидел усыпанную цветами могилу. На обелиске было написано:

Белая черемуха низко склонилась над могилой мальчика. Дерево было буйным, непокорно-раскидистым. Я сорвал густо цветущую ветку и положил ее на могилу.

«Мальчик, совсем еще ребенок! — с горечью подумал я. — Проклятая война!»

Я снова взглянул на обелиск и вдруг встретился с пристальным взглядом светлых мальчишеских глаз. От неожиданности я даже вздрогнул, но тут же понял, почему не заметил сразу прикрепленного к обелиску портрета мальчика. Весь портрет был покрыт цветами. Свободным оставался только узенький просвет, через который разведчик Великой Отечественной войны Георгий Антоненко упорно, не мигая, глядел сегодня на мир.

Я собирался уже уходить, когда услышал за спиной шаги. У решетки стоял какой-то человек. Должно быть, он видел, как я положил на могилу мальчика ветку черемухи. На широкие плечи незнакомца был накинут морской китель. Человек молча прошел внутрь ограды, сел на узенькую скамейку и облокотился на крохотный, врытый в землю, столик.

Я понимал, что мне надо уйти, что я здесь лишний, но, сам не зная почему, сказал:

— Ужасно! Мальчик… пионер… Ничего не успел увидеть, ничего не успел сделать, и уже погиб…

Серые глаза незнакомца вдруг потемнели, и только сейчас я заметил, что смуглую щеку его прорезал глубокий светлый рубец.

— Ничего не успел сделать! — повторил он мою фразу. — Да что вы знаете о нем, чтобы говорить такое? Что?!

— Я ничего не знаю о нем, но в четырнадцать лет…

— Где вы были во время войны? — перебил меня моряк.

— В Ленинграде…

— Значит, вы помните, как фрицы обстреливали наш город?

— Еще бы! Сколько раз попадал под обстрел! Чудом жив остался. Случайно.

— Случайно? А, может быть, вы и сотни других ленинградцев потому и живы сегодня, что жил в Петергофе пионер Жора Антоненко! Потому что не захотел он эвакуироваться в тихий тыл, а остался у стен своего пылающего города!

— И все же непонятно, как мог спасти меня от смерти неизвестный мне мальчик?

Моряк невесело усмехнулся, вздохнул и вдруг повелительным жестом указал мне на место рядом с собой. Я сел и ждал, что будет дальше. Я почти не сомневался, что услышу сейчас рассказ о мальчике. И я не ошибся. Я узнал историю петергофского пионера и записал рассказ моряка слово в слово. Вот он, этот рассказ.

…Война застала меня на флоте старшиной первой статьи. А вскорости, если не ошибаюсь, в конце августа, списали меня в морскую пехоту и назначили командиром полковой разведки. Это были горькие дни. Мы отступали. И докатился наш полк в сентябре от Пскова до Петергофа. Вот тогда я и увидел впервые у нас в штабе Жору, Георгия Антоненко. Поначалу командир полка отказался даже разговаривать с ним. Война — не парад! Нужны солдаты, а не юные барабанщики!

Вышел Антоненко из штаба, а куда ему идти — не знает. Мать эвакуировалась в Ораниенбаум, в Петергофе — немцы. И решил он заночевать в лесу, в сторожке, чтобы утром пораньше снова прийти в штаб. Потому что не терял мальчик надежды уговорить полковника.

Что случилось дальше, узнал я от Жоры дней пять спустя, когда он уже был в моей разведгруппе. А случилось с ним вот что. В сумерки по дороге в сторожку встретил он знакомую бабку — тетю Улю. Она работала в Петергофе, в заводском общежитии. Ее весь Петергоф знал. Почему? А потому что в этом городе она была единственным неграмотным человеком. Не умела ни писать, ни читать. Сколько раз уговаривали ее учиться, старушка только посмеивалась:

— Я и без грамоты, родненькие, не плохо живу. Зарплату мне платят, как грамотной. Дай бог здоровья советской власти!

Это у нее была постоянная присказка: «Дай бог здоровья советской власти!»