После суда Александр Киприянович рвал и метал. Из-за своей жадности выдать Черняку запасные бокари и малицу, из-за врождённой неуступчивости людям он вынужден выплачивать приказчику сумасшедшие деньги.
«А если он протянет лет тридцать, на него уйдёт пять с лишним тысяч рублей. За такие деньги я мог бы купить двухэтажный кирпичный дом в Енисейске и сдать в аренду! – думал он и чесал пятернёю лысеющую голову. – Лучше бы он совсем околел. Или адвоката надо было нанять опытного из Иркутска. Может, он меня бы и освободил от гражданского иска».
Он в одиночестве сидел в своём доме в Енисейске, пил водку, грохал кулаком по столу и грозился неизвестно кому:
– Обложили. Травят, как свирепого волка. Подождите! Вы у меня, законники, попляшете! Начну золото добывать, все будете передо мной шапки ломать! И приставы, и прокуроры, и губернатор! Я научу понимать зло, даже затаившееся. Даже в зародыше. Пусть себе в урон, но научу! Был бы отец с матерью или Стратоник Игнатьевич. Они советами удержали бы меня от жестокостей. Но теперь уже никто не удержит!
Закурил, посмотрел на отцовские часы и вспомнил рассказ Гаврилы Петровича, высаживающего как-то пассажиров с парохода «Николай» в Потаповском. Сошёл на берег и сам шкипер. Решил посмотреть, как обжился Александр Киприянович на новом месте. Зашёл, походил по горнице, по дому, заглянул в детскую. Ахнул, увидев двух мальцов, играющих на ковре, и няню Нюту.
– Ну и время летит! Недавно ты, Киприяныч, под стол пешком ходил. А уже твои дети скоро будут мужиками.
Он достал из пакета два альбома для раскраски и две коробки цветных карандашей:
– Это тебе, Сашок! А это тебе, Кеша! От дедушки Гаврилы-шкипера! Рисуйте, раскрашивайте. Я на обратном пути посмотрю, что получилось?
Елизавета Никифоровна накрыла стол. Александр Киприянович налил три чарки.
– Давайте, по глотку за встречу! За ваше здоровье и за ваших детей! – поднял чарку Гаврила Петрович. – Дом у вас получился не хуже отцовского. Я рад, что ваши дела идут споро, хоть и мечтал ты, Саша, по рассказам отца, по морям ходить. За вас, друзья!
Выпили. Александр Киприянович взгрустнул:
– Да, хотел! С гибелью родителей всё перевернулось. Пришлось бросить якорь в Потаповском. И ходить не по морю, а по тундре. Да провожать глазами пароходы, идущие мимо моего станка. Это и есть предел моей мечты.
Гаврила Петрович достал из кармана висящие на цепочке часы, нажал кнопку и открыл циферблат. Послышался тихий звон, потом он усилился. На перезвон к обедающим заглянули Александр и Иннокентий, впервые услышавшие мелодию.
– Музыкальные часы? – спросил маленький Александр.
– Да! – протянул тот металлический кругляшок.
– Вам нравится колокольный звон, детки? – спросила мать.
– Да, мама! Почему у нас нет таких часов, папа? – поинтересовался Иннокентий.
– У меня есть другие, правда, без музыки, – сказал отец. – У вашего деда были похожие.
– Ну, мне пора, дорогие хозяева! Спасибо за угощение! Может, на обратном пути загляну! – Шкипер спрятал часы в карман.
Александр Киприянович сказал:
– Я провожу, Гаврила Петрович!
Вышли на улицу. Комары тучами висели у дверей, норовя попасть в сени, но марлевая штора сдерживала их. Направились к угору. Ветерок с Енисея отгонял комаров, не давал мешать разговору.
– Откуда у вас эти часы, Гаврила Петрович? – спросил хозяин.
– Давай закурим, и я тебе расскажу.
Они набили трубки, прикурили, настраиваясь, будто на долгий разговор. У Сотникова горели глаза. Ему казалось, Гаврила Петрович нарочно медленно набивает трубку, лениво зажигает серянку. Купец с нетерпением смотрел на свисающую из кармана золотую цепочку, хранящую, может, тайну гибели его родителей.
– Гаврила Петрович, я заждался. Сгораю от нетерпения! – наседал купец.
– Не торопись! Пароход без меня не уйдёт. Дай собраться с мыслями. Ведь лет пятнадцать минуло.
Он вынул трубку изо рта:
