Что же это такое? Ведь Хасану сообщили, что Хусен только ранен. Хасан думал о брате, а того, что за все расплатилась невестка, никогда бы не предположил…
На похоронах были и Соси, и Тахир, и многие их родичи. Соси сидел со стариками. Многие вслух рассуждали, куда же теперь Эсет попадет: в рай или в ад?
– Ясное дело, что в рай, она же за мужа погибла! – говорили одни.
– Да как же это за мужа? – не соглашались другие.
– А так и за мужа. Если бы она лежала себе на месте, не вскочила на помощь мужу, оба выстрела угодили бы в него.
– Если бы родить не успела, беременной умерла бы, наверняка бы в рай. А так, кто знает…
Люди судили и рядили. Жизнь шла своим чередом…
Соси разговоров не слушал. Меньше всего он думал о том, куда Эсет попадет. Смерть единственной дочери всей своей тяжестью обрушилась на него и потрясла.
Похоронили Эсет еще до полудня. По пути с кладбища повернули к себе домой убитые Соси и Тахир. Почти следом за ними явился и Тархан.
Встреча братьев была холодной. Тахир очень переживал смерть сестры. А Тархан об этом не знал. У него было свое на уме.
– Кого мне теперь звать на помощь? – спросил он, глянув в упор на отца и на брата.
– На какую помощь? – переспросил Соси чуть слышно.
– Казаки напали на нас, – сказал Тархан, хотя встретился им всего один человек, и он знал, что это был ингуш. – В Гарси стреляли…
– Гарси! Гарси! Будь проклят и Гарси и ты! – закричал Соси. – Не знаешь разве, что в твою сестру стреляли? И не казаки, а ингуши?
Тархан почти не изменился в лице.
– А что же, она думала, люди простят ей позор, который она им нанесла?
Тахир с размаху влепил брату пощечину. Тархан выхватил кинжал и бросился к Тахиру.
– Бей, выродок, меня! – крикнул Соси, становясь между сыновьями.
Возможно, Соси и не удалось бы усмирить его, но увидев мать, бежавшую к ним с колом, которым запирают ворота, Тархан вложил кинжал в ножны.
– Сопляк! Что ты хочешь? – проговорил Тахир, который никак не мог успокоиться. И, повернувшись к отцу, он добавил: – как ты мог до такой степени его распустить?
Соси пожал плечами.
– Не знаю. Такое уже время… Смутное, непонятное. Никто ни чего не слушает.
– Не смутное оно. Жизнь меняется. А вы нет. Если и меняетесь, то в плохую сторону. Подгниваете. Ты прилип к своему жал кому добру, дрожишь над ним, и больше тебе ни до чего дела нет. А этот занимается грабежом.
– Что вы сцепились посреди двора? – всплеснув руками, вскричала Кабират. – И это в такой день!
– А ты исправляешься? Да? – Тархан покосился на брата. – Хочешь и нас теперь исправить? Говоришь, словно комиссар из Владикавказа…
– Как бы я ни говорил, говорю так, потому что многое повидал. И хорошее и плохое, и правду видел и ложь. Через всю Рос сию еду. А ты кроме Сагопши и Моздока ничего еще не знаешь. И Моздок-то видел только с Терека. Примкнул бы лучше к своим аульчанам да сделал что-нибудь хорошее…
– Для кого это хорошее-то делать? – сощурившись, спросил Тархан.
– Для людей, для села.
– Делай сам.
– Воллахи, не хочешь добра людям, но и вредить им я тоже не дам! – взъярился Тахир.
– Перестаньте! – закричала Кабират. – Постыдитесь! Неужели вам больше не о чем говорить в такой день, когда единственная сестра ваша легла в могилу?…
– Что? В какую еще могилу? – удивленно спросил Тархан.
– В обыкновенную! В холодную могилу! – со стоном вырвалось у Кабират. – Ведь они идут с ее похорон! Да прокляни тебя Бог с твоей ненавистью к людям!..
Тархан минуту-другую смотрел на мать, словно не видя, потом махнул рукой, и не говоря ни слова, пошел со двора. Никто не остановил его, не спросил, куда он направился. Спустя некоторое время Тахир вскочил на коня, оставленного братом, и тоже выехал за ворота.
– Я в Сурхохи! – бросил он уже на скаку.
– Ва Дяла! – всплеснула руками Кабират. Это еще зачем?…
Соси молча опустил еще ниже свою отяжелевшую от дум и от горя голову.
…Четыре дня Хасан не отходил от брата. И все это время Хусен был без памяти. Иные и надежду потеряли. Дважды читали над ним яси. И вдруг, когда никто уж этого не ждал, Хусену неожиданно стало лучше. Под кожей затеплилась кровь, в глазах сверкнула искра жизни. Но ненадолго.
Едва Хусен узнал о гибели Эсет, он, как раненый зверь, взревел и заметался, хотел вскочить и рвануться куда-то, а куда, и сам не знал, но от бедра сквозь все тело его вдруг пронзила такая острая и жгучая боль, что он бессильно откинулся назад и закрыл глаза.
– Будь мужчиной! – склонившись над ним, тихо сказал Хасан.
Легко сказать: «Будь мужчиной». А как им быть, если душу из тела вынули.
Убедившись, что Хусен. как бы то ни было, выжил и теперь уже, пусть медленно, пойдет на поправку, Хасан уехал.
На подступах к Моздоку ему неожиданно встретилась Нюрка. И надо же так: когда специально искал встречи с ней, она никогда не попадалась. Зато сейчас попалась.
После того как Хасан узнал об илюхином зверстве, он и на Нюрку уже не мог смотреть по-прежнему.
Она сидела на телеге. За спиной у нее лежало что-то вроде узла, прикрытое старым брезентом.
– Куда путь держишь? – нехотя спросил Хасан.
