– Ах, Ворон, – сказал он, шмыгнув носом, – рад тебя видеть, мой мальчик.
– Ясно, монах, почему твой бог любит невольников и шлюх, – презрительно сказал я и оттопырил щеку языком. – Они тоже всегда на коленях.
Эгфрит, нахмурясь, встал и отряхнул с балахона пушистые семена скерды.
– Оставь эту плотскую грязь при себе, юноша, и давай поговорим как мужчина с мужчиной.
Говорить с ним я не хотел и потому развернулся, чтобы спуститься к кораблям, возле которых в тот день тоже было невесело, однако монах меня окликнул:
– Постой, мне нужно тебе что-то сказать.
Я никуда не спешил и потому решил остаться – хотя бы ради того, чтоб кинуть в монаха еще несколько оскорблений. К тому же мне вдруг подумалось, что дело касается Кинетрит, с которой я так и не поговорил после того, как мы выкрали ее из монастыря. Да и тогда она меня словно не узнала. Я подошел к Эгфриту и уставился на неспокойное аспидно-серое море. Низкое вечернее солнце роняло на воду пятна серебра, насмешливо напоминая мне о потерянном богатстве. Мои косы, подхваченные резким соленым ветром, били меня по лицу.
– Твой замысел нас всех спас, – сказал монах.
– Ты один так думаешь, – ответил я, спрятав удивление под маской холодности. – По-моему, даже Сигурд жалеет, что сделал, как я предложил.
– Они простые люди, Ворон, и потому могут стать легкой добычей для того, кто сеет зло и суеверия. Они не видят истинного пути. – Эгфрит тряхнул своей куньей головенкой. – Даже псы умнее большинства из них. – Внезапно он улыбнулся: – И все же они понимают, что ты был прав. Я уверен.
– Осторожней, монах. Я ведь тоже из этих простых людей.
– Видишь ли, юноша, я придерживаюсь иного мнения. И потому, – он напустил на себя строгий вид и поднял палец, – ты мне небезразличен. Ты и твой ярл, коли желаешь знать. Если я вытащу вас двоих из когтей Асгота, то и для остальных еще есть надежда.
– Асгот? – выпалил я. – Да я терпеть не могу этого старого блохастого волка!
В глазах Эгфрита как будто сверкнула молния улыбки. Затем монах глубокомысленно кивнул.
– Потому что он убил твоего друга-плотника…
– Потому что он прогнил, как старый корень, и ему неведома честь.
Мой ответ заставил Эгфрита задуматься. Его седеющие волосы шевелились на ветру, точно гусиный пух. На выбритой макушке багровел уродливый шрам, оставленный Глумовым мечом, что висел теперь у меня на бедре. Прежний капитан «Фьорд-Элька» выдрал из головы монаха кусок мяса, а возможно, и кости, но тот умудрился остаться в живых, чтобы донимать нас всех, словно кусачий слепень.
– Скоро начнется тинг, – сказал я и, набрав полную грудь прохладного воздуха, подумал, что зима не за горами.
Потом я повернулся и пошел прочь.
– Я пришел сюда молиться о ней, – сказал Эгфрит. – Она потеряна, Ворон. Она потеряна, а найдет ее Асгот.
Не оборачиваясь, я продолжал идти по скалам, поросшим щетинистыми клочьями травы. Внизу трава сменилась водорослями, а в голове у меня все звучало: «Она потеряна, Ворон». Эти слова повторялись снова и снова, как биение морских волн о берег или плеск франкской реки под еловым веслом.
Кинетрит сидела одна, укрывшись от ветра за скалой на восточной стороне острова. Рядом трещал небольшой костер, от которого шел едкий грязно-желтый дым, щипавший горло. Это горели волосы. Кинетрит отрезала свои косы и бросила их в огонь, где они почернели, скукожились и стали испускать отвратительный запах.
– Как ты, Кинетрит? – мягко спросил я, садясь подле нее.
Она смотрела куда-то вдаль, поверх полузатопленных скал, среди которых плескалась вода, выводя бесконечно многообразные пенистые узоры. Течения, сходясь, устремлялись к одному из больших островов. Мы прошли мимо него, побоявшись пристать: он мог оказаться обитаемым, а значит, и охраняемым императорскими военными судами. Я повторил вопрос, подумав, что Кинетрит, погруженная в свои мысли, его не слышала. Когда я посмотрел на нее, а она – на меня, моя плоть содрогнулась и я, к своему стыду, принужден был отвести взгляд. Глаза, прежде зеленые, как весенние почки, отяжелели и помутнели, как застарелый лед. Кожа обтянула кости, отчего в лице стало еще больше ястребиной дикости, чем прежде.
– Что они с тобою сделали, Кинетрит? – проговорил я, уставясь на догорающие нити волос, мигавшие то черным, то красным светом.
Я почувствовал на себе взгляд, пронзивший меня, точно северный ветер. Где-то трижды каркнула черная ворона, и ее грубый скрипучий голос подхватили избитые морем скалы.
– Никогда не спрашивай меня об этом, – сказала Кинетрит. – Никогда не спрашивай, потому что я никогда не отвечу.
Я прикусил губу. До боли.
– Однажды я их всех убью. – Это прозвучало неуклюже, словно я был мальчишкой, укравшим слова мужчины.
