– А ты отчего не возьмешь себе женщину? – спросил Горбатый Нос, кивнув на шлюху с желтоватым лицом, и брякнул передо мной на стол тарелку густого супа. Вид у хозяина таверны был обиженный. – Только не говори мне, что любишь мальчиков. На грека ты не похож, – сказал он, почесывая изрытую оспой шею. – Хотя и мальчика можно раздобыть.
– Ворона ждет тощая девчонка, – пробормотал Пенда, зарывшись лицом в тяжелые груди своей рыжей избранницы. – Она красивая, точно солнышко, и порядочная – не как эти куски тухлой баранины.
Рыжеволосая продолжала ворковать над ним, из чего я заключил, что по-английски она не понимает.
– Но той тощей девчонки здесь нет, – сказал Горбатый Нос, подавая пиво двум грозным на вид франкам, вооруженным мечами и длинными кинжалами. – Что плохого в том, чтобы развести костер для тепла, если домашний очаг далеко?
– Разводить костры опасно, – ответил я, дуя на ложку и спрашивая себя, из кого сварен суп: мясо было странного пепельного цвета, хотя пахло вкусно.
Горбоносый, пожав плечами, вернулся к своим хлопотам, а я ел, пил и любовался новыми башмаками, не обращая внимания на Пенду, который возился со своей девицей на соломе позади меня.
Ночью растущий месяц посеребрил Секвану и тростниковые крыши Парижа. Дым, тонкими струйками поднимавшийся из труб, светился желтым, а пустые грязные мостовые блестели, если на них не падала тень. Когда в таверну заявился Эгфрит, я уже почти спал, но это не спасло меня от его болтовни про церковь Святой Женевьевы и хранящуюся там величайшую реликвию – старый кусок дерева, будто бы отломленный от того самого креста, на котором распяли Иисуса. Потом Эгфрит пошел в какой-то монастырь и молился с тамошними братьями, потом делал еще черт знает что… Я накрылся с головой плащом, чтобы поберечь свои уши, но все равно до меня долго доносилось приглушенное бормотание монаха.
На рассвете мы разыскали женщину, продававшую свежеиспеченные ячменные и пшеничные хлебы, и купили у нее все, наполнив три больших мешка. Четвертый был набит вяленым мясом из таверны. Прежде чем выйти из города на грязный берег через северо-западные ворота, я снял новые башмаки и, связав их, повесил на шею.
Винигис уже ждал нас. На нем был камзол из грубой шерсти, плащ заменяла вощеная шкура. В одной руке рыбак сжимал кожаную шапку, а в другой – промасленный мешок с пожитками, которые он решил взять в дорогу. Мы стали ждать. Пенда вспоминал свою шлюху, Эгфрит визгливо восторгался парижскими церквями, Винигис задавал вопросы, на которые никто не отвечал, а я не сводил глаз с туманной реки, высматривая корабли.
Долго ждать не пришлось. «Змей», скользя, возник из дымки – так же, как в тот день, когда я впервые увидел его со скал Эбботсенда. Тогда кишки у меня превратились в ледяной ком, страх сковал руки и ноги, а теперь мои глаза радовались, завидев похожий на лебединую грудь нос ладьи, пусть даже и с крестом. Мерный плеск воды под веслами будоражил душу. Улаф помахал нам рукой, и Кнут повернул корабль к берегу. Движения весел участились, отчего «Змей» стал похож на орла, бьющего крыльями.
– Никогда не думал, что буду радоваться такому зрелищу, – сказал Пенда, держа левую руку на эфесе меча, висевшего у бедра.
– Вы с ними? – спросил меня Винигис.
На его рябом лице отпечатался страх. Он взглянул на Эгфрита, тот едва заметно скривился.
– Этот корабль называется «Змей», а тот – «Фьорд-Эльк», – ответил я, чувствуя, как губы растягиваются в гордой улыбке: из туманной тьмы показался второй корабль Сигурда.
– «Змей»? – Винигис обернулся, бросив взгляд на городскую стену. – Звучит не по-христиански.
Он облизал губы. Пальцы беспокойно затеребили шапку.
– Как и «Фьорд-Эльк», – сказал я. «Змей» подошел к берегу, разрезав толщу грязи. Улаф стоял на носу, держась за крест. Для Эгфрита и Винигиса через ширстрек бросили два каната. – Потому что эти люди – черные языческие души. Большинство из них. – Франк попятился, его глаза были полны страха. Когда я бросил ему крысью шляпу, он, вытаращившись, поймал ее и прижал к груди, даже не развязав, чтобы заглянуть внутрь. – А теперь, Винигис, полезай на борт.
Рыбак взглянул на Эгфрита. Тот, кивнув, поплелся к воде. Тогда франк надел свою шапку, запихнул серебро в промасленный мешок и последовал за монахом, а Бьорн, Бьярни, Оск, Хедин и трое англичан спрыгнули, чтобы помочь Пенде и мне столкнуть корабль обратно в реку.
– Ну и кого ты притащил, парень? – спросил Улаф, с неудовольствием разглядывая испуганного франка, стоявшего у мачты.
Я взял весло и, просунув его в отверстие, сел на свой сундук. Кинетрит улыбнулась мне. В окружении грязных берегов и коричневой воды ее глаза казались зелеными, как свежая травка. В моей груди что-то сжалось.
– Это рыбак, Дядя, – ответил я, подстраиваясь под других гребцов, чтобы наши весла рассекали Секвану так же слаженно, как крылья птиц, летящих клином, рассекают воздух. – Он покажет нам дорогу в Экс-ля-Шапель, к императору.
