Я не мог думать о Монтайю без ужаса. Какова она теперь, Монтайю, деревня моего детства — такая же, как теперь, увы, выглядят столько других деревень? Я хорошо мог себе это представить. Старое кладбище возле церкви святой Марии во Плоти разрыто и осквернено. А возле большого замка графа де Фуа дымятся остовы разрушенных домов. Вырыта и сожжена малышка Эксклармонда Клерг, в которую я был безответно влюблен, когда мне было пятнадцать, умершая в расцвете юности, получив утешение из рук доброго человека Андрю из Праде. Разрушен и сожжен дом ее родителей, Берната и Гаузии Клерг, которые так плакали, когда хоронили ее, а теперь они — узники в Муре Каркассона. Чья теперь очередь? Когда настанет наш черед?
И когда настанет наш черед, откуда нам взять мужества, где взять надежду? Голос Добра умолкает для нас. Добрые люди точно так же попадают в сети инквизиторов, и, один за другим, покидают этот мир и достигают небес через нестерпимую боль смерти в огне. После юного святого Жаума из Акса Монсеньор Жоффре д'Абли сжег другого юного святого, Арнота Марти из Жюнак. Потом доброго человека Андрю из Праде, вместе с его товарищем, добрым человеком Гийомом из Акса. Это в Каркассоне они сожгли их всех, на песчаном откосе для костров, на берегу Од, под высокими стенами королевского города, города епископа и инквизитора. И на том месте они сожгли столько добрых людей и даже верующих. И добрую На Себелию. И юного Арнота Белибаста.
Вернувшись из Акса, один из пастухов, родом из Тиньяк, рассказал мне, что в октябре, в Тулузе, перед кафедральным собором Сен — Этьен был сожжен добрый человек Амиель из Перль. Его поймали немногим позже Мессера Пейре из Акса. Как и юный святой Жаум, он объявил голодовку, потому что не хотел жить во власти инквизитора. Монсеньор Бернард Ги, инквизитор Тулузы, вынужден был сжечь его в спешном порядке, покуда он был еще жив. У него не было времени переводить его в Каркассон, к Монсеньору Жоффре д'Абли.
Но они все еще не сожгли Мессера Пейре Отье, которого долгие месяцы держали в Муре Тулузы. Чего они ждали от него, старого человека Божьего, Старшего нашей Церкви, неужели надеялись на его зрелищное отречение? Какую ужасающую и гнусную церемонию готовили они для него? Я стискивал зубы и говорил себе, что, по крайней мере, никто не знает, куда ушли добрый человек Фелип и Гийом Белибаст, потому что по их поводу до меня не дошла ни одна трагическая весть. И не только о них, но и о Раймонде Фабре, юном Рамонете, и о Пейре Сансе из Ла Гарде, который был душой религиозного сопротивления в Лаурагэ.
И я заставлял себя думать о других добрых людях Божьих, имен которых я никогда не слышал, и лиц которых никогда не видел, но которые все еще ждут меня, в тайных убежищах мира сего. Все еще невредимые, избежавшие травли Церкви, которая сдирает шкуру.
Вне досягаемости. Все еще.
«А тех, благих, кто желает твердо держаться своей веры, враги, когда они попадают им в руки, распинают и побивают камнями, как они поступали с апостолами, когда те отказывались отречься даже от одного слова истинной веры, которой они придерживались. Ибо есть две Церкви: одна гонима и прощает, а другая всем владеет и сдирает шкуру; и только та, которая бежит и прощает, только она следуют прямой дорогой апостолов; она не лжет и не обманывает. А та Церковь, которая всем владеет и сдирает шкуру, это Церковь Римская.»
В первые дни весны я узнал о смерти на костре в Каркассоне доброго человека Фелипа.
Те, кто принес мне эту весть, и кто слушал его приговор, говорили, что его поймали в конце зимы, в Лаурагэ, агенты инквизитора Бернарда Ги; что сначала его держали и допрашивали в Муре Тулузы, потом перевели в Каркассон, в распоряжение инквизитора Жоффр д’Абли. Как и всех еретиков Сабартес, пойманных в регионе Тулузэ. Как мою сестру Гильельму. Нераскаявшийся еретик, Фелип. И его тоже сожгли, как и других, на берегу Од. Я стоял, прислонившись к огромной массивной скале Планезес, в том месте, которое я любил, потому что здесь мир казался мне тихим и прекрасным — даже если я знал, что это всего лишь иллюзия. Я присел на корточки и растирал между пальцами кусочки слюды и крошащуюся скальную породу, и я сказал себе, что я, наверное, возьму немного денег у Арнота де Н’Айглина, которому я из осторожности доверил всё, что у меня было, и рискну пойти в Каркассон.