До самого последнего момента многие из собравшихся не верили, что сейчас начнется страшное. Я. Ф. Пятиков, ординарец командира белоказачьей сотни, рассказывал много лет спустя ростовскому литературоведу К. И. Прийме: «Когда мы, верхи, примчались в Пономарев, мой командир Ермаков[24] и подумать не мог, что там будет такое смертоубийство… Он более всего опасался, что в хуторе по случаю пасхи в знак примирения подтелковцы и спиридоновцы-беляки разопьют весь самогон и нам ничего не достанется… А там черт те что делается!.. Ермаков сквозь толпу пошел до самой ямы. Вдруг ударил первый залп. Батюшки свети! Залп на первый день пасхи по живым людям!»
…Белые вели Подтелкова и Кривошлыкова. Сбоку шли Спиридонов и Сенин с оголенными шашками. Подтелков узнал Ермакова, своего отрядника, участника боя под станицей Глубокой.
— И ты тут, Иуда?
— Тут. Но не как Иуда! — Ермаков заговорил быстро, как бы оправдываясь. — Я скакал сюда, чтобы успеть разлить и распить самогон в знак примирения с вами…
— А тут уже льют и пьют нашу кровь, — Подтелков хрипел, наступая на Ермакова. — Вижу и ты с ними расстреливаешь братов своих односумов…
Ермаков что-то пытался возразить, но когда Спиридонов крикнул ему: «Давай своих казаков-охотников!» — сказал твердо, как отрубил:
— Нету у меня палачей-охотников, — вскочил на коня и умчался со своей сотней…
Кровавый кошмар расправы над подтелковцами с потрясающей художественной силой и почти документальной точностью запечатлен Михаилом Шолоховым во второй книге «Тихого Дона»: «…десять приговоренных, подталкиваемые прикладами, подошли к яме…
После второго залпа в голос заревели бабы и побежали, выбиваясь из толпы, сшибаясь, таща за руки детишек. Начали расходиться и казаки. Отвратительнейшая картина уничтожения, крики и хрипы умирающих, рев тех, кто дожидался очереди, — все это безмерно жуткое, потрясающее зрелище разогнало людей. Остались лишь фронтовики, вдоволь видевшие смерть, да старики из наиболее остервенелых.
Приводили новые партии босых и раздетых красногвардейцев, менялись охотники, брызгали залпы, сухо потрескивали одиночные выстрелы. Раненых добивали. Первый настил трупов в перерывы спеша засыпали землей. Подтелков и Кривошлыков подходили к тем, кто дожидался очереди, пытались ободрить…
Яму набили доверху. Присыпали землей. Притоптали ногами. Двое офицеров, в черных масках, взяли Подтелкова и Кривошлыкова, подвели к виселице»[25].
Присев на холодную влажную от дождя землю, Кривошлыков наскоро написал два письма. Попросил кого-нибудь из собравшихся передать домой. Через несколько дней Василий Иванович получил последнюю весточку от сына: «Папаша, мама, дедушка, бабуня, Наташа, Ваня и все родные. Я пошел бороться за правду до конца. Беря в плен, нас обманули и убивают обезоруженных. Но вы не горюйте, не плачьте. Я умираю и верю, что правду не убьют, а наши страдания искупятся кровью…
Прощайте навсегда. Любящий вас Миша.
Папаша. Когда все утишится, то напишите письмо моей невесте: село Волки, Полтавской губернии, Степаниде Степановне Самойленко. Напишите, что я не мог выполнить обещание встретиться с ней».
Второе письмо отобрал и оставил у себя есаул Попов, председатель белоказачьего «суда».
Подтелков до последней минуты держался твердо. Его поразительное спокойствие на пороге смерти вынужден был отметить даже автор очерка в белогвардейской газете «Донская волна».
Обняв и поцеловав на прощание друга, Федор, уже с петлею на шее, обратился к собравшимся:
— Лучших сынов тихого Дона поклали в эту яму… Но знайте: Советская власть будет везде в России. Будет она и на Донской земле, которую вы залили кровью своих братов. Одно скажу вам: к старому не возвращайтесь, казаки!
Недолгой, но ослепительно яркой была жизнь Подтелкова и Кривошлыкова. Она оборвалась, когда старшему из них было 32, а младшему — неполных 24 года. В вихре событий формировались их убеждения, приобретался политический опыт. Не всегда молодые казачьи революционеры умели разбираться в сложных перипетиях борьбы классов и партий, порою подводила их, особенно Подтелкова, наивная вера в «общеказачьи» интересы. Но они смело и без оглядки шли навстречу будущему. Их бессмертный подвиг озарил подобно грозовой молнии путь трудовым станичникам к новой жизни. Путь этот был не прост и долог. Год спустя красноармейцы отряда, освободившего хутор Пономарев от белоказаков, сложили из кирпича на могиле героев скромный обелиск с надписью: «Вы убили личности, мы убьем классы».
В огне и буре гражданской войны сгорали дотла сословные предрассудки, спадала пелена лжи с глаз трудовых казаков и они становились вместе с рабочими и крестьянами под знамя Коммунистической партии. Неслыханные муки борьбы против сил старого мира «сплотили рабочих и заставили крестьян и трудовое казачество… поверить в правду большевиков»[26]. Подтелков и Кривошлыков одними из первых среди казаков поверили в эту правду. Их имена — немеркнущий символ мужества и беззаветного служения народу, светлым идеалам коммунизма.
