– С нашим-то мальчиком всё в порядке! А вот твой друг лежит практически бездыханный! А кто за ним – за Андрюшенькой – должен был, аки тень, денно и нощно следовать? Мы ведь как договаривались: Андрей Константинович Руднев – полностью твоя забота. Что же ты так расслабился-то? Думаешь, диск в сейфе, ключ в недоступном месте, так пусть себе ребятишки развлекаются?
Панарин с досадой скинул со своего плеча руку Радзинского и раздражённо шагнул в сторону.
– Вы мне даже не сказали, что Андрей – проводник…
– А ты не сказал мне, что твой Андрей тайком развернул подпольную деятельность, которая была ему строго-настрого запрещена.
– Я думал, Вы знаете…
– Он думал! Индюк, знаешь ли, Евгений, тоже думал, да в суп попал!
– Плевать мне на Вашего индюка! – с неожиданной злостью выкрикнул Панарин, нервно прохаживаясь вдоль злополучного стола, на котором до сих пор отчётливо виднелась нарисованная уверенной князевской рукой загадочная фигура. – Что это за дрянь? – он с яростью пнул ножку стола.
– Понятия не имею, – честно признался Радзинский.
– Вот и я не имею. И Руди, наверняка, тоже не знает. Этого Вашего Рому под замком надо держать в смирительной рубашке. Потому что он точно опасен. А Вы с ним сюсюкаетесь… Сколько волка не корми…
– Панарин, они приехали в твой дом. И явно не без приглашения… – угрожающе начал Радзинский.
– С ними Бергер должен был быть! Поэтому я был спокоен! – усиленно жестикулируя, заорал доктор. Из окна со звоном вылетело стекло и рассыпалось по земле сотней мелких осколков.
– Женька! Не бузи! – строго прикрикнул на него Викентий Сигизмундович.
Панарин злобно зыркнул в его сторону влажными карими глазами и вдруг уселся прямо на грязном полу, стащил ботинки и, скрестив ноги в неизменной позе лотоса, закрыл глаза. Руки он положил на колени, ладонями вверх, соединив при этом в кольцо большой и указательный пальцы.
– Вот остолоп! – покачал головой Радзинский. – Лучше бы помолился! – Он подошёл, за шиворот поднял Панарина с пола, отряхнул, как ребёнка и, толкнув его на табуретку, опустился на колени, чтобы надеть на него ботинки. Глаза при этом Женечка так и не открыл и, судя по всему, вообще, отбыл в неведомые дали, если не прямиком в Нирвану. – Паш, давай, грузи это чудо в машину, – тщательно завязав панаринские шнурки, хмуро вздохнул Радзинский. – Пусть там медитирует, бестолочь кудрявая.
Ливанов, с трудом сдерживая смех, присел, взвалил Панарина себе на плечо и понёс его к выходу.
– Евгений, ну ты чего дурака-то валяешь? – с тихим смешком спросил он, сгрузив доктора у машины и отклонившись как можно дальше назад, чтобы безвольно распластавшееся на нём женечкино тело, которое он придерживал одной рукой за брючный ремень, не соскользнуло на землю, пока он открывал дверцу.
– Барух шем кевод малькуто ле-олам ва эд (1), – монотонно отозвался Панарин.
1 Благословенно славное имя царствия Его во веки веков (древнеевр.).
– Опаньки! Что мы, оказывается, знаем! – весело воскликнул Ливанов, запихивая Женечку на переднее сиденье и пристёгивая его, чтоб держался вертикально. – Так ты теперь хитбоненут (2) практикуешь? Ты на Хесед (3) медитируешь, или ты у нас новатор и Иисусову молитву (4) через раз повторяешь после «Ом мани падме хум» (5)?
2 Созерцание (иврит) – каббалистическая медитативная техника.
3 Милость (древнеевр.) – одна из сфирот, каббалистический термин.
4 «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного» – эта краткая молитва одна из основ «умного делания» – главной практики исихазма.
5 Буддийская мантра.
– Ливанов, у тебя возле головы слева грязь какая-то висит, – ровным, бесстрастным голосом сообщил Панарин. – Кто-то позавидовал тебе от души.
Павлуша поправил смявшуюся под ремнём безопасности женечкину куртку и молча захлопнул дверцу.
Оставшись один, Панарин, наконец, «отпустил себя», погружаясь в транс уже по-настоящему. Все его мысли занимал сейчас только один человек, поэтому неудивительно, что через мгновение он уже стоял возле кровати, где на смятом покрывале лежал Руднев: белый и неподвижный, как статуя. Его щедро заляпанное пылью пальто комком валялось на полу рядом с ботинками, пиджак украшали смазанные отпечатки чьих-то ладоней, испачканных побелкой.
Тело Руднева окружало слабое свечение – настолько слабое, что Женечке стало по-настоящему страшно.
Кто-то мягко взял Панарина за руку: рядом стоял отец Арсений – такой, как всегда, такой, как при жизни – в мягкой чёрной скуфейке и сером подряснике.
– Пойдём, Евгений. Надо твоему другу помочь.
– Как помочь? – еле выдавил из себя Женечка, наблюдая, как Радзинский сосредоточенно оплетает Андрея Константиновича толстыми, как канат, светящимися нитями, предварительно намотав себе на запястье блёклую голубую нить, тянущуюся прямо из рудневского сердца.
– Попросить за него, – просто ответил отец Арсений. – Мальчик-то почему вернулся? За него друг попросил. Давай, и мы попробуем.
– Попробуем, – судорожно выдохнул Панарин.
