— А нельзя ли его прямо сейчас арестовать?
— Сейчас нельзя. Давайте завтра утром. Часов в шесть утра мы к нему нагрянем, арестуем и тут же отвезем на пароход. А если арестуем сегодня, то я всю ночь буду принимать ходатаев. Видите ли… он знаком с одной дамой, у которой в уезде очень обширные связи. И вот еще что. Нельзя ли официальную бумагу из Петербурга получить с приказом о его задержании? Чтобы я мог на нее сослаться. Телеграф в вашем распоряжении.
В 9 вечера начальник уезда получил телеграмму от судебного следователя санкт-петербургского окружного суда Головни, предписывающую ему оказать содействие чинам столичной полиции в производстве ареста Аристарха Филиппова Протасова, подозреваемого в совершении нескольких тяжких преступлений.
Николаева-Протасова задержали у его дома, когда он направлялся в церковь. Оффенберг подошел к нему, поздоровался за руку попросил извинения и сообщил, что он арестован. Николаев не сопротивлялся. Он подставил руки под малые ручные кандалы, безропотно сел в пролетку, погрузился на пароход, а в каюте растянулся на кровати и несколько часов молчал.
Когда, уже после Ревеля, Тараканов поинтересовался, желает ли он отобедать, Николаев отрицательно помотал головой:
— Вот водицы бы испил.
Тараканов распорядился.
Николаев выпил принесенной матросом воды, поблагодарил своего тюремщика и задал ему вопрос:
— Скажите, молодой человек, а каково ваше жалование?
Тараканов вопросу удивился:
— А вы с какой целью интересуетесь?
— Исповедаться вам хочу. Ведь выслушивать исповеди преступников входит в круг ваших служебных обязанностей?
— Входит, только при чем здесь мое жалование?
— Но все же.
— Семьсот рублей в год. С наградными поболе.
— Вы из крестьян?
— Да.
— Вы знаете, вам будет проще меня понять. Нет, я оправдываться не намерен, моим поступкам нет оправдания. Я только хочу рассказать о причинах, побудивших меня сделать все то, что я сделал. Ну и о том, как все мною содеянное отразилось на моей душе. Позвольте закурить? Благодарю. Так вот. Я тоже из крестьян. Я долго и упорно пробивал себе дорогу в жизни. На военной службе выучился грамоте, после увольнения в запас стал заниматься самообразованием, сдал экзамен за курс уездного училища. Поступил в артель и начал службу с должности сторожа в конторе Гинзбурга. Снимал шубы и калоши у знатных посетителей, гривенники за это получал. Да не в кабак их нес, а книжки покупал, учился. Начальство меня заметило, и я получил место конторщика. Всего себя банку отдавал, ни одного дня службы не пропустил, в отпуску никогда не был. Раньше всех приходил, позже всех уходил. И чего я добился за пятнадцать лет беспорочной службы? Шестидесятирублевого жалования? Комнатенки в мезонине, обедов в кухмистерской? Лет десять назад я полюбил и даже делал предложение, которое было со смехом отвергнуто. Действительно, может ли человек моего положения достойно содержать семью, удовлетворять самые необходимые, самые минимальные потребности интеллигентной супруги? Нет конечно. Больше попыток жениться я не предпринимал. А мне хотелось. Хотелось домашнего уюта и детишек, а не хозяйского, еле теплого, самовара и проституток раз в месяц, после получки жалования.
Николаев стал искать, обо что потушить папиросу, ничего не нашел, подошел к иллюминатору и выбросил окурок в море. Потом обернулся к Тараканову.
— Вы, милостивый государь, в Бога веруете?
— Да. В церковь хожу по воскресеньям.
— Я не про обряды, я про душу. У меня, знаете ли, вера-то со временем пропала. Смотрел я на себя, на людей вокруг, слушал рассказы приезжавших в Питер земляков о жизни в деревне, о частом голоде, о нужде постоянной. Смотрел и думал: если Бог есть, всемогущий и справедливый, то почему он все это допускает? Почему всех людей не облагодетельствует? И подумал я тогда: а ведь Бога-то нет! А раз Бога нет, то все дозволено! И решил я, что не буду ждать ничьей милости, сам себя облагодетельствую. И тут, как мне тогда показалось, на мое счастье, встретил я Беса. Только не счастье это было, это дьявол ворожил, проведав про мои помыслы.
— Беса?
