т.2. Проза и драматургия полностью

Короткевич.Под снегом бегали мыши. Шел дождь. Я проспал до вечера. Телогрейка моя согрелась, но не высохла, теперь была мокрой и теплой. Я проснулся, вспомнил, что пакет при мне, и вздрогнул. Подумал, что хорошо бы где-нибудь поесть перед дорогой, но решил — в отряде меня накормят. Дождался темноты и снова зашагал.

Кондаков.Но должен вас предупредить, что шизофрении, например, подвержены в основном натуры артистичные, щепетильные, склонные к самоанализу. «И шутки грустны, и привычно нам щадить других, себя не защищая».

Янишевский.Чьи это стихи?

Кондаков.Одного нашего ленинградского барда. Жени Клячкина.

Янишевский.Ну, а как там вообще, в Ленинграде? Ничего?

Кондаков.Нормально.

Янишевский.Товстоногов? Ничего?

Кондаков.Ничего.

Янишевский.Алиса Фрейндлих? Нормально?

Кондаков.Вполне.

Лариса.Она у меня есть.

Янишевский.Где?

Лариса.В коллекции талантов, на открытке. У меня есть и Никита Михалков, и обе Вертинские — Анастасия и Марианна, и заслуженная артистка республики Людмила Чурсина, все-все. Только вот не могу Ролана Быкова достать.

Янишевский.А Евстигнеев есть?

Лариса.Есть. В шляпе. Жаль, одного таланта не хватает.

Янишевский.Меня, наверное.

Лариса.Нет, Рема Степановича.

Кондаков.Я не артист.

Лариса.Зато талант.

Кондаков.Лариса, такие слова в день неудачи звучат как насмешка.

Лариса.Какая тут насмешка! Я, правда, так думаю. А насчет вашего тона — не обижаюсь. Таланты могут себе позволить и не такое.

Янишевский.Здрасьте! Давайте еще все между собой переругаемся!

Кондаков.Ну, по крайней мере день кончится в одном ключе… Я не хотел вас обидеть, Лариса.

Лариса.А я и не обиделась. Когда я на вас по-настоящему обижаюсь, вы даже и не замечаете.

Короткевич( к залу).Я шел всю ночь. Вторую ночь. Миновал ракитинское поле, где зимой был бой с карателями. В низине, где после боя мы похоронили в снегу ребят, стоял туман. Дождь кончился, и между темными тучами светились ясные звезды. Я шел и беспокоился за свою сестренку Любаню, потому что не предупредил ее, что ухожу. Думал и о Валентине Крыловой, которая эвакуировалась в сорок первом: как она там живет, вернется ли к нам после победы? Были мысли и об отце — как он сейчас? Наверное, воюет. А еще я думал о волках, их много развелось в наших лесах, несмотря что война. Но главная забота была о пакете: как я отдам его товарищу Черткову или комиссару Ромадину, а после наемся горячей картошки. Шел и думал, и вдруг услышал впереди себя голоса. Я застыл. По всему лесу тихо хрустели ветки. Немцы прочесывают лес…

Кондаков.Иногда у меня возникает странное чувство… Мне кажется, что вот я войду в палату, сяду на край койки, и мы с ним запросто начнем разговаривать. Вы говорите — с другой планеты? А я его… чувствую.

Янишевский.Вы верите в него?

Кондаков.Я вообще верю в человека. В его силы. И в духовные, и в физические. С моим приятелем — звать его Леша, он мастер спорта по байдарке, здоровый, сильный человек, — однажды случилась глупейшая вещь. На своем заводском дворе он попал под маневровый паровоз. Не знаю, кто там констатировал смерть, но его отвезли в морг. Вечером старушка, подметавшая это печальное помещение, пришла к дежурному врачу и пожаловалась, что там один мертвец матом ругается. Ну, Леху перевезли в реанимацию. Четыре месяца он был… на грани. И через год после этих событий мы сидим с ним у костра в традиционном майском байдарочном походе и, не скрою, выпиваем. За реанимацию. За жизнь. За здоровье — это уж разумеется. И вдруг Лешка говорит: «Рем, а между прочим, паровоз и до сих пор в капитальном ремонте».

^{Ординаторская. Кондаков.}