Та самая Татьяна полностью

У меня уже не оставалось выбора, дата постылой свадьбы неумолимо приближалась – и начала я действовать как раз на твоих именинах. Мужчины – самоуверенные животные, они полагают, что они всегда определяют все. И не ведают, что это мы, слабый пол, исподволь направляем их действия и желания. Наверное, Онегин всю жизнь считал – и до сих пор считает, – что тогда, на твоих именинах, это он, чтобы досадить одновременно и тебе, и Ленскому, начал кокетничать со мной. Но мы-то, Таня, с тобой, как женщины, обе знаем, что если мы, барышни, не захотим этого кокетства – его не будет. Что выбираем мы. И мы – начинаем. Начинаем – все на свете, в том числе и любовную игру.

Вот и я тем вечером взяла Онегина в оборот. Я – его (а не он меня!) И это я сделала так, чтобы он сидел подле меня, и жал руку, и говорил любезности, и пригласил бы на вальс, а после – на мазурку и котильон. У меня была одна цель: взбесить Ленского. И – я могла себя поздравить – я ее достигла. Он разгневался.

Боже ты мой! Неужели я хотела погубить его – как советовал мне мой демон Иван Борисович? Нет, нет и нет! Позлить, доставить неприятность, разъярить – да. Но как я могла хотеть, чтобы его убили! Мальчика – тихого, чистого, скромного! Нет, я не желала ему смерти! Зачем – о, зачем – твой Онегин сделал это?!

Но так случилось. Я заранее не знала ни о какой дуэли. Ленский ничего не сказал мне даже в свой последний день.

Пуля Евгения пронзила его грудь навылет. Мне долго боялись преподнести эту весть, опасаясь, что сведение о гибели жениха убьет меня. Но я – о, да, я оплакивала Ленского – он, несчастный, погиб случайно и ни за что. Но главное чувство, которое я испытала, когда до меня донесли известие о его гибели, – я боюсь показаться чудовищем, но, сестра, это так! – главная моя эмоция была: огромнейшее облегчение, чувство небывалой свободы, которое все затопило меня.

Именно потому столь легко – для тебя и маменьки – я нашла тогда замену Ленскому. Слишком быстро (на ваш взгляд) выскочила за своего Григория. Вы ведь не знали, что мы знакомы с ним уже более полугода, что я давно люблю его – как и он влюблен в меня.

И вот мы обвенчались и уехали. И сердце мое понемногу успокоилось. Я забыла те страсти, что кипели вокруг меня четыре года назад. И вдруг теперь явление Онегина (я уж думала, что никогда больше его не увижу!) вновь растревожило меня. Оно снова вернуло мне боль, стыд, восторг и радость той зимы.

В тот момент, когда я выскочила из коляски с криком: «Прости его, прости!» – мой муж готов был выстрелить в Онегина. Но он послушался меня. Он разрядил свой пистолет в воздух. А затем я умолила Евгения Александровича попросить извинения перед моим Григорием (обещая, что расскажу ему о подлинных событиях позже).

Он внял моим молитвам. Они примирились.

А после у нас дома, за обедом, я поведала этим двум мужчинам все то, о чем рассказала сейчас тебе.

Мой Григорий был в восторге.

А Евгений лишь протянул понимающе: «Так, значит, стрелял другой. Я полагаю, это был Иван Борисович – ваш наставник, Ольга. Серый человек из Петербурга со своими дьявольскими советами».

А уже сегодня Онегин собирается назад в Петербург. С мужем моим они подружились – что удивительно, очень уж они разные, да и встреча их едва не обернулась трагедией. Однако теперь Евгений уговаривает ехать в Санкт-Петербург, обещает познакомить с нужными для продвижения по службе людьми и похлопотать за его карьеру. Я хоть и слегка ревную Григория (и буду по нему скучать), но тоже убеждаю благоверного совершить это путешествие. Может, и ты, сестренка, воспользуешься связями своего супруга-генерала и порадеешь ему?

А что касается прошлого – вот и вся моя повесть, сестра.

Пиши мне. Жаль, что мы с тобой так долго не виделись. Приезжай ко мне, как сможешь – одна, вместе с супругом, как хочешь. Так жаль, что я стала столь тяжела на подъем – все-таки, как ты знаешь, у меня с Гришенькой уже двое мальчиков, Гришка да Мишка – да еще сестра их Дашка (а может, еще один братик Сашка) скоро появится.

Прощай, моя родная. Напиши мне.

Твоя Оля.

Развязка сей драмы стала известна мне со слов двух разных людей, их рассказы не противоречили, но дополняли один другой, в своих записках я постаралась лишь скомпоновать их для того, чтобы составить наиболее цельную и верную картину происшедшего.

Е.О. вернулся в Петербург в середине июня. В тот же вечер он послал мне записку с просьбой принять его. Мы уговорились на следующий день. Сердце мое трепетало. Трудно передать, как я скучала по нему.

Наконец, он прибыл. Он покрыл мои руки поцелуями. Когда утих первый восторг встречи (который испытывали мы оба), Е.О. рассказал мне о своем путешествии: все свои наблюдения и заметы, что дополняли посланные им из путешествия письма. Он был увлечен своим новым делом – пожалуй, даже больше, чем мною.

Е.О. сказал мне, что послал записку Ивану Борисовичу Аврамову с просьбой принять его.

– Зачем?! – воскликнула я.