Как скорбная тень, капитан Льюис сопровождал Эдварда повсюду, и своим видом не добавлял ни позитива, ни уверенности в правильности принятого решения относительно графа Анедо. Бедный мальчик был напуган и зол; он был умён, честен и справедлив, ещё не испорчен годами и опытом, и лучшего хранителя принцессы Эдвард и представить не мог, но как всегда и здесь случилось одно «но»: его патологическая любовь к Мирии сыграла с ним злую шутку. Тери защищал её, но он не должен был ей доверять настолько, чтобы быть в конце концов обманутым.
Его Величество всегда выражал искренние симпатии молодому капитану, и его несказанно тронул тот факт, что даже после побега Мирии Льюис заботился о её чувствах, вступившись за графа – лишь бы сердце Её Высочества в очередной раз не оказалось разбито… И это тоже расшатало его самоуверенность.
Время шло к полудню, дождь прекратился и на небе вновь засияло солнце.
-Капитан Льюис, всё ли готово? – Небрежно поинтересовался Эдвард, разглядывая манжеты своей белоснежной рубашки, и вовсе не глядя на Тери – сама непринуждённость.
-Да, Ваше Величество. – Хмурясь всё больше, ответил тот. – Ваше Величество, позвольте выразить опасения…
-Не позволю! – Грубо прервал робкую попытку Правитель. – Всё решено, Тери. Всё решено. Льюис поклонился и не произнёс больше ни слова.
Лесничая Площадь была традиционным местом казни политических преступников, но несмотря на историческую значимость, по прямому назначению её не использовали уже более двухсот лет. Площадь эта находилась в получасе езды на север от Королевского Дворца, и получила своё название благодаря последнему казнённому на ней преступнику – королевскому лесничему, якобы отравившему кого-то из родственников правящей крови семьи Элсон за званным ужином.
В то время Правителем Трона Грессии был Сэмвелл Элсон, человек горячий и несдержанный, по каким-то причинам решивший, что в смерти родича виновен сидевший по правую сторону от того лесничий – и тут же «воззвал к справедливости». С несчастным расправились с помощью топора и плахи в течении часа после произошедшего.
В последствии оказалось, что бедняга был невиновен – прободная язва сгубила почившего родственника, а не отравленное вино лесничего.
После этого случая Сэмвелл поклялся, что более не прибегнет к смертной казни и завещал потомкам, которым было суждено править после него, следовать его примеру и не губить души людей, какими бы злодеями они не являлись.
И его слово, как ни странно, было заветом для каждого последующего Правителя или Правительницы династии Элсон, его чтили и берегли как память загубленной невинной человеческой жизни – главной ценности любой разумной цивилизации.
Но Эдвард Элсон, далёкий потомок Сэмвелла, решился нарушить существовавший порядок, и это вызвало определённый резонанс – кто был резко против, кто одобрял, находились и те, кто оставался равнодушным – но открыто никто не высказывался – кто же знает, может быть, Правитель сошёл с ума и сейчас будет снимать головы направо и налево?
Так или иначе, Лесничая Площадь готова была принять новую жертву: на ней уже была возведена каменная стена с цепями для рук и ног того, кто должен был сегодня проститься с жизнью, и деревянные помосты для Его Величества и свиты, что должны были собственным присутствием принять казнь как свершившийся факт.
Толпа зевак уже собиралась на площади, люди охали и обсуждали намеченное событие, и с каждой минутой народа всё пребывало, а элитная верхушка, напротив, задерживалась.
Элиас стоял посредине этой толпы, внимательно слушая и наблюдая за происходящим. На нём были большие солнцезащитные очки и куртка с наглухо закрытым капюшоном, и никто не обращал на него абсолютно никакого внимания – кому сейчас было дело до простого среднестатистического парня, пришедшего, как и все, поглазеть на утреннюю казнь графа Анедо и промокшего до нитки под ливнем – здесь половина была таких же людей, не желающих пропустить кровавого зрелища.
Он пришёл сюда с самого утра, прячась за деревьями скудной аллеи, но из-за сильного дождя казнь была перенесена на более позднее время, и он ни на минуту не отлучился, тревожно ожидая появления Мориса.
Ливень промочил его одежду насквозь, Эл замёрз и, кажется, успел переболеть простудой, но он едва ли заметил это и дрожь била его скорее не от холода, а от панического страха, что всё ближе подбирался к его сердцу.
