За мастерскую, в которой мы со Святецким жили и работали, было не заплачено, во-первых, потому, что у обоих нас находилось всего-навсего около пяти рублей, а во-вторых, мы чувствовали чистосердечное отвращение к платежу квартирных денег.
Товарищи нас называют мотами, а я первый предпочту пропить деньги, чем швырнуть их хозяину дома.
Что касается нашего хозяина, то он был человек не злой, и, к тому же, мы нашли средство справляться с ним.
Когда (обыкновенно это бывает утром) он приходит к нам с напоминанием, Святецкий, который спит на полу, на матраце, и покрывается турецкою занавеской, служащею нам фоном для портретов, приподнимается до половины и говорит гробовым голосом:
— Как я рад, что вижу вас! Мне снилось, что вы умерли.
Хозяин (человек с предрассудками и, видимо, боящийся смерти) приходит в необыкновенное смущение, а Святецкий падает на матрац навзничь, вытягивает ноги, складывает на груди руки и продолжает:
— Я видел вас таким же, как сейчас: на вас были белые перчатки с чересчур длинными пальцами и лакированные сапоги, но вообще вы мало изменились.
Тогда и я прибавляю в свою очередь:
— Такие сны не всегда сбываются.
Обыкновенно, это «не всегда» приводит хозяина в отчаяние. Кончается тем, что он впадает в гнев, хлопает дверями, и мы слышим, как он сходит с лестницы через четыре ступеньки, проклиная нас на чём свет стоит. Добрая душа не хотела, однако, присылать к нам судебного пристава.
Правда, у нас почти нечего было описывать; вероятно, хозяин понимал, что в этой мастерской и прилегающей к ней маленькой кухне поселятся другие художники, и дело пойдёт так же, если не хуже.
Однако лезвие нашего оружия со временем притупилось. Хозяин освоился с мыслью о смерти. Святецкий намеревался писать три картины, под названием «Кончина», «Похороны», «Пробуждение от летаргии». Конечно, во всех картинах должен фигурировать владелец нашего дома.
Такие гробовые предметы составляют специальность Святецкого, который, по его же словам, рисует «трупы», «трупищи» и «трупики». Вероятно, поэтому никто и не хочет покупать его картин, хотя у Святецкого несомненный талант. Он только что послал в парижский «Салон» два свои «трупища», а так как и я отправил туда же своих «Жидов над Вислой», которых в каталоге «Салона» окрестили «Евреями на реках Вавилонских», то мы оба и ожидали с нетерпением решения жюри.
Натурально, Святецкий предвидел, что всё пойдёт как нельзя хуже, что жюри состоят из отборных идиотов, а хотя бы и не состояли, то я — идиот, картины наши идиотские, а премирование их было бы верхом идиотства!
Сколько это животное крови у меня испортило за те два года, что мы прожили вместе, и описать невозможно!.. Всё честолюбие Святецкого состоит в том, чтобы считаться нравственным «трупом». Среди посторонних он разыгрывает из себя пьяницу, хотя сам по себе вовсе не пьяница… Вливает в себя две или три рюмки водки и оглядывается, замечаем ли мы; а если не уверен в этом, то толкает кого-нибудь из нас локтем и, смотря исподлобья, спрашивает подземным голосом:
— Правда, как я низко упал, а? — правда?
Мы отвечаем ему на это, что он глуп. Тогда он впадает в бешенство, и ничем невозможно его привести в самое скверное расположение духа, как неверием в его нравственное падение. При всём том, он чудеснейший парень с головы до ног.
Раз мы заблудились в горах в Зальцкаммергуте, около Zeell am See.
Так как наступила ночь и голову сломать было не трудно, то Святецкий говорит мне:
— Слушай, Владек, так как у тебя талант больше, то тебе больше и беречься надо. Я пойду вперёд… Если слечу, ты просидишь на месте до утра, а утром как-нибудь найдёшь дорогу.
— Нет, — говорю, — ты не пойдёшь вперёд, пойду я; потому что у меня глаза лучше.
А Святецкий:
— Если я не сломаю шею здесь, то всё равно издохну в канаве, — мне один конец…
Мы начинаем спорить.
В это время делается темно, как в погребе. В конце концов, мы решаем бросить жребий. Бросаем.
Святецкий вытягивает узелок и идёт вперёд.
Мы подвигаемся. Сначала тропинка довольно широка, потом становится всё уже. Насколько можем судить, направо и налево — пропасти, почти бездонные.
Хребет становится ещё уже и, кроме того, обломки выветрившейся скалы скатываются вниз из-под наших ног.
— Я иду на четвереньках, иначе нельзя! — говорит Святецкий.
Действительно, иначе нельзя. Мы опускаемся на четвереньках и идём дальше, как два шимпанзе.
Но вскоре оказывается, что и из этого толку мало. Горный хребет становится не шире конского. Святецкий садится верхом, я за ним и, опираясь руками, мы оба подвигаемся вперёд с большим ущербом для нашей одежды.
Немного погодя я слышу голос Святецкого:
— Владек!
— Что такое?
— Хребет кончился.
— А дальше что?
— Пусто… должно быть пропасть.
— Возьми какой-нибудь камень и брось, — послушаем, долго ли он будет лететь.
В темноте я слышу, как Святецкий щупает руками, чтобы найти какой-нибудь камень, и потом говорит:
— Я бросаю, слушай!
Мы настораживаем уши.
Тишина.
— Ты ничего не слыхал?
— Ничего!
— Хорошо мы устроились! Должно быть не меньше ста сажень.
— Брось ещё раз!
