Оценивая трубный бас в телефоне, Васин ожидал увидеть эдакого гиганта, под стать самому Ломову. Но Полищук оказался крепко сколоченным, абсолютно лысым человеком ниже среднего роста, на вид лет под пятьдесят. Одет в военную форму с подполковничьими погонами. Внешне он вполне тянул на обычную тыловую крысу, если бы не специфический для людей определенного рода деятельности взгляд, которым можно прожечь насквозь. Оперативник в колонии – совершенно особая порода людей. Хитрые и жестокие. Иначе зону в руках не удержать.
– Значит, от самого Михаила Семеновича, – с добродушной улыбкой произнес Полищук.
– Так точно, – ответил Васин. – Можно сказать, мой учитель.
– Повезло тебе, брат. Ты не представляешь, какие он, в бытность нашу в НКВД, оперативные комбинации закручивал. Есть что вспомнить, – ностальгически протянул Полищук. – Значит, пригрелся мой старый друг в уголовном розыске в Светогорске.
– Не столько пригрелся, сколько впахивает.
– Да ладно. Все мы где-то пригрелись. В искусстве чекиста, брат, главное вовремя отойти в сторону. Некоторые, на беду свою, не сумели.
– Вы вместе с Ломовым служили в Москве?
– Служили. И по одному дельцу работали. В результате нас и задвинули… Служба такая. Мы как ящики в буфете. То выдвигают нас, то задвигают. И порой кое у кого возникает очень нехороший интерес, а что же в этих ящичках памяти лежит интересного. А это, знаешь ли, чревато, лейтенант…
Полищук задумчиво посмотрел на бронзовый чернильный прибор с фигуркой рогатого лося и улыбнулся:
– Ладно, чего уши развесил, ученик Ломова. Не стоит тебе о взрослых игрушках знать, вредно для здоровья. Лучше говори, какая тебя забота ко мне привела.
Васин в общих словах изложил ситуацию.
Полищук покивал и подытожил ехидно:
– Значит, застращали вы Боржавское. И что? А ничего. Так в лоб цыган не взять.
– А как взять?
– Через тюрьму. Знаешь, что такое тюрьма, лейтенант?
– Место, где изолируют от общества вредные элементы.
– Тюрьма – это еще и самое информированное справочное бюро. Там можно найти сведения обо всем. Ибо сидят все. Кумекаешь?
– Пытаюсь.
– Сейчас прикинем, кто из цыган находится в моей епархии. И тогда сообразим. Зайди-ка ко мне завтра. После летучки. Ну, часиков в десять.
– Есть!
Васин не особенно надеялся на результат. И ожидал услышать от Полищука обычные отговорки и заверения – присмотримся, попробуем. Впрочем, это он сам себя накачивал, боясь очередного разочарования.
Но в назначенное время Полищук встретил его довольный:
– Навел справочки. У нас на «химии» за гадания и прочую муть отбывает наказание некая Земфира Ангел из Боржавского. На швейной фабрике в Ленино целый цех из таких неученых «химиков».
– Цыганка-ткачиха. Рабочий день восемь часов. План… Смешно, – хмыкнул Васин.
– Воровка никогда не будет прачкой, – пробасил Полищук – все же ему не в НКВД опером надо было в свое время идти, а в оперный театр певцом. – Ерунда все это. Цыганки, армянки, басурманки. Все работают как миленькие. Жрать захочешь, и не так раскорячишься.
– И как с ней быть? На допрос дернуть? – спросил Васин. – А если опять упрется, как ее односельчане? Упрямая порода. Пытками из них ничего не выбьешь.
– Ты прямо как пес цепной. Допросы тебе, пытки. А оперативные возможности на что?
– Есть к ней агентурные подходы? – заинтересовался Васин.
– Это у вас на воле может чего-то не быть. А у нас за колючкой есть все, – глаза Полищука азартно блеснули. – Подведем под нее лучшую агентессу. И запоет как птичка.
– Если есть, что петь, – Васина все никак не покидал скепсис.
– Мой опыт подсказывает – что-нибудь да найдется…
Земфиру Ангел перевели в новую бригаду. Бригадирша там была тоже из осужденных. Говорили, тетка себе на уме. Строгая и требовательная. Но при этом всегда старалась выручать девочек и часто помогала словом и делом. А еще она славилась задушевными разговорами, которыми часто вытаскивала осужденных женщин из бездны отчаяния и тоски.
Новую работницу бригадирша приняла как родную. Пригласила на чаек в общаге. И как-то сразу заладились у них отношения.
Земфира чувствовала себя страшно одинокой. Она не раз слышала, что цыгане в тюрьме долго не живут. Воздуха свободы нет. Нет своих вокруг. А это для цыган настоящий ад. А теперь поняла, что так оно и есть. Год исправительно-трудовой колонии дался ей очень тяжело. Но и на «химии», куда ее перевели в качестве смягчения наказания, ненамного легче. Здесь совсем не уважали ее, лучшую гадалку, мошенницу от Бога, которая может развести кого угодно – хоть колхозника, хоть профессора: все отдадут ей деньги и еще благодарны будут. Осужденные подозрительно косились на нее и сторонились. Администрация заставляла работать руками! Ну как тут не впасть в черную тоску?
Так что задушевные беседы с бригадиршей просто врачевали ноющую душу цыганки, давали надежду на лучшее, на то, что все когда-то будет по-старому. Они часто засиживались в тесной рабочей конуре бригады. И беседовали обо всем и ни о чем.
Бригадирша с самого начала очертила рамки общения:
