Супруги Цельтнеры не отходили от больного: то отогревали его грелками, то растирали уксусом пышущее жаром тело.
На восьмой день наступило улучшение: ни озноба, ни жара, однако доктор Шиллер предостерег Цельтнеров:
— Не спускайте с него глаз. Генерал очень плох.
Десятого октября утром, когда Цельтнер раскрыл дверь в комнату больного, он остановился на пороге и растерянно спросил:
— Куда вы собрались?
Костюшко, одетый в праздничный костюм, оправлял перед зеркалом черный шарф. Он повернул голову к Цельтнеру:
— Дорогой друг, вы забыли, какой сегодня день.
— Не забыл. Но вы ведь больны!
— Молитва больного скорее достигнет ушей господа нашего.
Цельтнер понял, что его постоялец не откажется от своего намерения.
— Тогда подождите, переоденусь и пойду с вами.
Ежегодно в этот день Костюшко заказывал заупокойную мессу и под звуки моцартовского «Реквиема» оплакивал павших под Мацеёвичами.
Цельтнер явился в цилиндре, перехваченном траурным крепом, и в черных перчатках.
Они отправились в костел. Костюшко шел размеренной походкой военного: прямо, с приподнятой головой. Больная нога легко отрывалась от земли. Лицо — ясное, одухотворенное.
— Рад видеть вас таким бодрым, — сказал Цельтнер.
— Но вас удивляет, почему без траура.
— Честно говоря, удивляет.
— Мой друг, силы мои на исходе. Возможно, иду к богу с последней молитвой, и эту свою последнюю молитву хочу вознести не за прошлое, а за будущее, не за мертвых, а за живых. Хочу упросить бога внушить живым не терять надежды.
Предчувствие не обмануло Костюшко.
После костела Костюшко преобразился: он как бы ушел в себя. За столом не принимал участия в разговоре, в саду сидел один, думая о чем-то, подолгу оставался в своей комнате, но не работал, не писал и не читал, а просиживал у окна и смотрел на восток, где ледяные вершины гор, словно пики, впивались в голубую сочность неба. Даже его любимице Эмилии не удавалось пробиться сквозь его молчание.
Четырнадцатого Костюшко слег. Доктор Шиллер никакого диагноза не поставил, только, уходя, сказал Цельтнеру:
— Все в руках божьих.
Пятнадцатого, рано утром, когда в доме еще спали, раздался резкий звонок. Цельтнер, накинув на плечи пальто, бросился к входной двери. Перед ним — доктор Шиллер.
— Что случилось? — спросил Цельтнер всполошенно.
— Генерал… Как генерал?
— Слава богу… уснул.
Доктор извинился, ушел.
Костюшко проснулся около одиннадцати. После четырехдневного молчания он вдруг стал многоречив. Цельтнеру он рассказывал о порядках в Любашевской бурсе, а когда мадам Цельтнер сменила мужа у постели больного, он поведал ей историю одной трагической любви, и хотя Костюшко имен не называл, но его слушательница знала, что он говорит о себе и Людвике.
Наступил вечер. У кровати больного собрались все Цельтнеры. Костюшко, как бы продолжая прерванный рассказ, обратился к мадам Цельтнер:
— А вы как бы поступили?
И, не дожидаясь ее ответа, продолжал:
— Люди не вольны в своих поступках.
Костюшко протянул руку; ее перехватил Цельтнер.
— Люди не вольны в своих поступках, — повторил Костюшко. — Но иногда бывает… — Он попытался приподняться, но тут же упал на подушки. Дыхание становилось все чаще и прерывистее. Все сильнее сжимал руку Цельтнера, а взгляд его — недоуменный — перебегал с лица на лицо.
Вдруг он выгнулся и замер.
Голова глубже ушла в подушку.
Губы улыбались, а в глазах застыла тревога.
Голицыно, 1960.
