Ни теплицы, ни оранжереи, ни растений диковинных всяких, взгляды наши когда-то радовавших. Ничегошеньки нет. Увы!
Редеют, уходят, как люди знакомые, словно годы отшумевшие, как мечты, исчезают куда-то деревья.
Все меньше их. Меньше. Меньше.
Все больше на этой лакомой территории – торопливого, суетливого, меркантильного, выгодного коммерчески, прежде всего, – другого.
Выросли здесь коттеджи, и дома поскромнее, частные, и кафе, и какие-то летние бестолковые забегаловки, и всякие пестрые будки с питьем непременным и куревом.
Расплодились. Вовсю расплодились.
Ходи здесь теперь – кто хошь.
Все равно смотреть уже не на что.
Ну разве что на дома, новехонькие, под Запад сварганенные, впрямь игрушечки?
Неохота что-то. Не тянет.
И грустит, вздыхает, страдая от кошмара, старик садовник: дело жизни его загубили…
Писатели же никого не учат еще – пока что. Они шевелят мозгами, гадают, соображают: как же им жить – по возможности, сытнее и лучше, – дальше.
