Один из дальних соседей, поздоровавшись со мной, сразу же спросил:
– Ну что, затмение смотреть будете?
– Да вот, собираюсь! – ответил я.
– Надо, надо. Мы до следующего не доживем. Следующее только через восемьдесят два года будет. В газете я вычитал. Так что – надо смотреть. Я стекла закоптил заранее. Подготовился. Буду наблюдать.
– Пойду и я закопчу. Чтобы наблюдать, – сказал я.
И покосился на солнце.
Почему-то вдруг потянуло взглянуть на него.
Солнце стояло над Святой горой.
Жаркое, мощное, оно пылало, переливалось изобильнейшим теплом и светом.Дома я нашел в кладовке стекла, отбил от них несколько кусочков и закоптил их над наскоро сложенным во дворе маленьким костерком. Проверил стеклышки, то есть посмотрел сквозь них, перебрав их все, на солнце. Смотреть можно было. Глаза не болели.
Солнце – было еще совершенно круглым.
Стеклышки я приготовил на всех нас. Но дома были только мы с Людмилой. Наши дочери, Маша и Оля, купались и загорали где-то на Юнговском берегу, в компании знакомой молодежи. Ну что же, придут – хорошо, стеклышки для них есть, персональные. А не придут – сообразят сами, как смотреть на солнце и сквозь что смотреть. Они уже большие, можно сказать – почти взрослые. Не мог я даже мысленно удержаться от этого «почти». Непривычно всегда собственных детей видеть – выросшими, взрослыми.
Людмила стирала. Ишка никаких признаков беспокойства не проявлял, хотя животные, как уверяют, в преддверии подобных явлений природы тревожатся. Но Ишка-то – человек. Уж я-то это хорошо знал, давно и твердо знал. А человек – он и ведет себя по-человечески. Без паники. Спокойно. Сдержанно. Достойно.Время, у нас – киевское, а не московское, – близилось к половине второго.
Круглое солнце – стояло и сияло в небе несколько правее Святой горы.
Предложил я Людмиле стеклышки, на выбор. Выбрал и себе. Расположился во дворе, под кирпичной аркой у входа в увитую диким виноградом беседку, на скамеечке, со стеклышком наготове, с сигаретами.
Стал поглядывать на солнце, покуривая, и – ждать.
