В небе ярко горела звезда. Над юдолью земной. Надо мною. И знал я, под нею стоя – осенней давней порою, – что это за звезда.
…Что же с нами творилось тогда?
Мы то сидели, вроде бы и вместе, но как-то осторонь, отрешенно друг от друга, то вдруг бросались, охваченные странными, смутными предчувствиями еще неведомой нам, пугающей, притягивающей, долженствующей сбыться завтра, предрешенной новизны, зачем-то – наземь, или вдруг откидывались, я – в своем закутке, Губанов – метрах в двух от меня, съежившийся, в комочек сжавшийся, – навзничь, и лежали, глядя в темное небо, на сырой, холодной земле, среди листьев и венков, рядом с пастернаковской могилой.
Тишь и глушь смыкались вокруг.
Тьма смолою влажной густела.
Ветви сосен вздрогнули вдруг.
А звезда – все горела, горела.
И оба мы, словно опомнившись, разом встали с земли.
Постояли вместе, в молчании, – под звездой в высоте. И ушли.Вокруг – были только леса, были просто леса – так мне чудилось, так мне виделось, так это было, – и кричали, кричали поодаль, уносясь в темноту, в неизвестность, сквозь пыланье листвы, электрички.
И еще была – тишь. Тишина.
Тишь и глушь – без конца и без дна.
И в стороне от кладбища, близко, в реальной жизни, в яви, в единстве с правью, – не просто виднелась, но как-то пронзительно ощущалась церковь Преображения Господня.
Шестнадцатый век. Тоже – горение. Больше: сияние.
Духа присутствие. Дом его. Храм.
Что-то звало нас – живущее там.
И мы – разом, одновременно, – ринулись туда.
Мы молились, чтобы все было хорошо.
Как умели, так и молились.
И мольбы наши – были услышаны.
Так мне думалось. Так мне верилось.
Так мне виделось. В глубь и в высь.
В даль и в боль. Вперед и насквозь.
Все – явилось. И все – сбылось.Я не был пьян. Какое там! Да и с чего? Вино вином, но дело было совершенно в ином.
Переживал я какой-то особый подъем.
Ощущение было, что вновь я перешагнул некую важнейшую для меня грань.
Я молчал – и было такое чувство, как перед словами чьими-то, свыше, наверное, раздавшимися, для меня, для души моей, для судьбы:
– Да говори же! Время пришло твое. Говори!..В молчании мы возвратились в столицу.
Молчаливо – кивнули друг другу.
Молчаливо – расстались.
Молчаливо – в разные стороны – разъехались по домам.…Ранним утром – толпы возле газет за витринными стеклами, сдвоенное фото новых правителей, крик, смех, – газеты, распроданы, рвут из рук, метро бурлит, – газеты, «Правда», вытащенная из автоматов и расхватанная, машины с газетами – я сорвался с постели, и выбежал на улицу, и бежал, не веря еще, утром, пораньше, чтобы успеть, пока не увидел все.
Потом – стало все спокойно. Спокойнее – не бывает.
Всем – вроде бы наплевать. И на новости, и вообще – на все, на что только можно, спокойным будучи, вроде бы, сразу взять да и плюнуть.
Ничего как будто и не было. Хоть и слишком уж многое – было. И, видимо, вскоре – будет. Многое. Впереди.
Все живут себе и живут. Повсеместно. Здесь и повсюду. Как ни в чем не бывало. Вроде бы. А на самом-то деле – ждут. Но чего? Да кто его знает!..
