Однажды, той же осенью шестьдесят третьего, сидя у Володи Брагинского дома, на Кутузовском проспекте, и переписывая «Поэму без героя» Ахматовой, со всеми вариантами, я подумал вдруг: а почему я не перепечатываю?
Рядом стояла Володина пишущая машинка. Я заправил в нее лист чистой бумаги и стал учиться печатать.
Освоил я это дело довольно быстро. Приноровился печатать двумя указательными пальцами.
И печатаю, приходится признаться, этими, уже слегка искривленными от многолетней работы, указательными пальцами – до сих пор. И этот текст точно так же перепечатываю. Вот что значит привычка – для меня.
Перепечатав полностью большой ахматовский текст, я уже не мыслил себя без пишущей машинки.
Вот тогда я и втянулся в самиздат, навсегда и бесповоротно.
Помню, как вернулся с занятий Брагинский. Он, самый старый друг и одноклассник Димы Борисова, учился тогда в Институте востоковедения.
Встав из-за стола, я с гордостью показал ему перепечатанный мною текст.
Володя улыбнулся и развел руками:
– Ну вот теперь дело пойдет!
И дело пошло.
Благо и у Брагинского было что перепечатать.
Он, наш Володя, похожий, как говаривал Дима Борисов, на апостола Петра, автор широко известной в самиздатовские времена, отличной, до сих пор не изданной прозы, крупный востоковед, автор множества книг, переводов, исследований по части своей Индонезии, или Малайзии, профессор, доктор наук, давно живет в Лондоне, – а я по старинке вижу его перед собою, рядом, с глазу на глаз читающего мне свои рассказы шестидесятых, – и звучит, звучит, не исчезает никуда, негромкий, печальный голос его.Самиздат – самообслуживание: а что делать было? Сами как-то справлялись, не впервой. Сами печатали, сами оформляли сборники, свои и чужие. Достал текст, прочел. Нужен – перепечатал. Целые библиотеки составлялись из машинописного самиздата. В шестидесятых еще редкостью были переснятые на ксероксе тексты. Ксерокс вошел в обиход позже. Мой киевский старый приятель, писатель Леня Коныхов, сумел устроиться работать на ксероксе в семидесятых и снабжал переснятыми книгами всех друзей и вообще чуть ли не полгорода. Но кто-то донес, – и Леня уже в начале восьмидесятых оказался в тюрьме, пребывание в которой выдержал стойко; в лагерной библиотеке случайно оказалась единственная его книжка рассказов «Там у нас, на Куреневке», вышедшая в Киеве с помощью Виктора Некрасова, – она-то его и спасла, – на зоне его зауважали. «Своего» писателя – там берегли.
Самиздат – самоотречение: вот вы попробовали бы!
И самоопределение: это – мое, буду делать так.
Самоотверженность: еще бы!
Самоотдача: сколько сил было на это положено!
Самооценка: это неминуемо.
Самопожертвование: немалой кровью окроплен сей алтарь.
