Я размышлял недолго. Что ж, платить, конечно, приходилось мне — кому же еще? И деньги у меня, кстати, имелись; за время, проведенное здесь, я ухитрился скопить небольшую сумму — специально, на черный день, в предвидении какой-нибудь неожиданности… Теперь вот она и наступила. И я торопливо сказал:
— Гроши в моем чемодане — на дне, завернутые в платок… Найдешь!
— Лады, — кивнул Кешка. И потом — уже отойдя, вполоборота: — Сколько брать бутылок?
— Бери побольше.
— Учти: там ломят втридорога…
— Плевать, — крикнул я, — не торгуйся!
Затем я поспешил к огню. Федя метался там, расшвыривал хворост и матерился яростно… Я присоединился к нему. Но тактика у меня была иная. Потянув за рукав Костю, я сказал, ухмыляясь и подмигивая:
— Послушай, тебе не надоело? Пойдем-ка лучше — рванем еще. Хочешь?
— А есть? — сразу насторожился тот. — Мы же все вроде вылакали…
— Есть, — сказал я, — Кешка расстарался, достал где-то.
— Ага. Ну, тогда — потопали!
— Но сначала потушим огонь.
— А как же Ефим? — Воспаленное лицо его помрачнело и вытянулось. — Только начали было выкуривать…
— Да куда он от нас денется? Его и без огня добить можно. Зачем вы вообще устроили этот фейерверк? Непонятно… Дела надо делать тихо!
— Погорячились, это верно.
Огонь был вскоре потушен, и бригада — в полном составе — вернулась в общежитие. Там уже все было готово. Кешка и впрямь расстарался: притащил целую дюжину бутылок и даже закусочку кое-какую сообразил. И пьянка вспыхнула с новой силой. И мы опять толковали о празднике и поднимали, галдя, веселые тосты за «общий национальный траур»…
Весь следующий день (он тоже был выходной!) бригада отсыпалась, отлеживалась — после безумной этой ночи. О расправе над хакасами никто уже больше не помышлял; волна хмельного озорства опала, схлынула. Ну а затем все вернулось в прежнее русло. Начались привычные будни… Я, однако, имел бюллетень и на работу не выходил; валялся в бараке, на жестком своем топчане, и с любопытством просматривал газеты. (Они снова у нас появились!) Новости, принесенные ими, были любопытны. Великий Вождь все-таки умер, и власть теперь переходила в руки Лаврентия Берии — министра внутренних дел и самого страшного (после Сталина) человека в стране. Вроде бы радоваться тут было нечему. Но все же — со смертью владыки — что-то начало неуловимо меняться, что-то сдвинулось и поослабло… Быть может, Берия держался непрочно? Может, там, в глубине, шла глухая скрытая борьба? Как бы то ни было, в газетных воплях и трескотне постоянно ощущалась некая растерянность и отовсюду — между строк тянуло паническим душком.
О хакасах я — в связи со всем этим — начисто забыл. Конфликт наш кончился… Но это лично мне так казалось! Сами-то они, как выяснилось, помнили все и смотрели на вещи иначе.
И вот, спустя три дня после знаменитого праздника «щепок», ко мне внезапно зашел инженер Потанин.
Выпускник Красноярского лесотехнического института, он прибыл в леспромхоз одновременно со мной и быстро сделал здесь карьеру. Начинал десятником, а теперь его уже прочили в заместители директора… Вообще парень это был способный, знающий дело, весьма образованный. Любящий, кстати сказать, литературу и, особенно, стихи. И вот это-то нас и сблизило! Друзьями мы не стали, но отношения у нас сложились добрые. И теперь я подумал, что он просто пришел проведать меня и, как обычно, потолковать о поэзии символистов.
Но нет — его волновала сейчас другая тема… Усевшись на топчан и протирая очки, он спросил:
— Что у вас тут произошло с хакасами?
— Пустяки… случайная заварушка…
— Заварушка — с огнем?
— Ну, огонь был небольшой… И его погасили сразу. И вообще это все кончилось.
— Нет, — сказал он, — к сожалению, не кончилось. Пожалуй — наоборот.
— Это как же понять?
Он повертел в пальцах очки. Надел их медленно. Строго глянул на меня.
— Ты знаешь, что они ушли? Все до одного. А их тут работало три бригады… А у леспромхоза договор с ихним колхозом. И теперь помимо того, что рушатся наши производственные планы, мы еще должны — по договору — платить колхозу неустойку… Теперь ты понимаешь, насколько все серьезно, особенно — для тебя?
— Не совсем… Какая же все-таки связь между этой дурацкой неустойкой и мною?
— Самая прямая! В дирекции лежит заявление, оставленное хакасами… И там сказано, что они уходят поневоле, спасаясь от террора. А террор этот якобы спровоцировал и возглавил — ты!
— Ничего себе — спровоцировал, — кисло усмехнулся я. И потрогал забинтованную голову. — Помнишь, мы ночью искали фельдшера? К тебе еще заходили…
— Ну да. — Он смутился слегка. — Помню.
— Так вот, это было как раз после встречи с туземцами. Один из них — Ефим — ударил меня, безоружного, ножом…
— Ефим? — повторил он, нахмурясь. — Вот как! — И потом, помолчав: — Дело в том, что заявление это групповое. Там много подписей… И самой первой стоит подпись Ефима Кольчикова. Собственно, он-то и написал!
— Значит, он еще раз меня ударил, — процедил я. — И опять по-подлому… Тогда — в темноте, исподтишка, а теперь просто в спину.
