Успехи восставших вызвали большую тревогу в партийно-советском руководстве края. Отряд Хлобыстова был первой ласточкой. Завершалось формирование еще двух крупных групп. Принимался ряд дополнительных чрезвычайных мер. В начале октября командование всеми вооруженными силами по подавлению мятежа было передано толковому красному командиру Степану Острецову, герою Челябинска и Кургана. В соответствии с его приказами из Канска в район мятежа была немедленно выслана конная разведка и поставлены заставы. В самом Канске и его военном городке ввели патрулирование, установили охрану, которую производили караульный батальон, запасной стрелковый полк, милиция и мобилизованные коммунисты города. Постановлением Канского уездного комитета РКП(б) была объявлена мобилизация двухсот пятидесяти бывших партизан из коммунистических ячеек края. Все волостные исполкомы получили приказ Острецова приступить к регистрации местного населения, покинувшего населенные пункты в течение лета.
И грамотная тактика Острецова принесла, наконец, свои плоды.
В связи с обострением угрозы Хлобыстову было предписано энергично двинуть свой отряд на север, следуя по пятам мятежников. А следом из Канска выступил усиленный эскадрон красных. Повстанцы, не приняв боя, отошли. Следующие два дня Острецов использовал для дальнейшего наращивания и перегруппировки своих сил. Создал северную группу войск численностью в триста семнадцать штыков, семидесяти конных и шести пулеметов, а также образовал резерв, насчитывавший двести девяносто пять штыков, четыре орудия и пулемет. И стал посылать в наиболее мятежные деревни и станицы то взвод пехоты с пулеметом, то эскадрон, то отряд в сотню бойцов. Он правильно рассчитал, что дробление сил мятежников рано или поздно приведет к распылению его ударных сил, а значит, восстание будет подавлено. Ему, конечно, хотелось, чтобы это случилось как можно раньше.
Оно и случилось. Двигаясь на север, отряд Хлобыстова занял приречные станицы и деревни по берегам Канна, а с востока наперерез ему двигались ударные части Острецова. И в ночь на двенадцатое октября кольцо вокруг повстанцев сомкнулось.
По разведывательным данным красных, численность окруженных мятежников составляла около семисот человек. Давно не имея возможности пополнять запасы оружия и растеряв добрую его часть в боях, мятежники довольствовались охотничьими ружьями. Недостаток патронов у Глотова был катастрофическим. Доходило до того, что охотничьи патроны набивали мелко резаными гвоздями.
Острецов потирал руки. Опытный вояка понимал, что стиснул цепкие пальцы на шее врага.
Сидя не вершине сопки в небольшом окопчике недалеко от позиций, Глотов и Суглобов едва переговаривались. Рядом изредка постреливали бойцы: красные проводили небольшую демонстрацию на другом берегу Канна.
— Ну что молчишь-то, главный анархист страны советов? — в который раз ехидно спрашивал Суглобов.
— Отстань ты! — отплевывался Глотов, судорожно теребя замусоленную папироску. — Пусть я погибну, но знамя анархии еще не повержено с моей смертью! А мое имя, мое имя… — он задохнулся в кашле.
— Твое имя — звук презренный. Отныне и на все времена! — язвил Суглобов. — В конце концов подохнуть самому — это твое личное дело. Твоя драма, так сказать. Но почему ты влечешь за собой на смерть других, ни в чем, в сущности, не повинных людей?
— Убирайся хоть сейчас, — презрительно бросил Глотов. — Не держу. За средства, что передавал мне иногда — спасибо. Они потрачены на благородное дело, не беспокойся.
— А мне беспокоиться уже поздно, — огрызнулся Суглобов. — И зачем я только с тобой связался!
Стрелять стали чаще. Глотов вскочил и беспокойно заозирался:
— Эй, Сущенко! Чего там?
— Красные вброд пошли, — донеслось неподалеку. — Лед слабенький, трещит и ломается, а они прут!
— Ну вот, дождались, — проскрипел Суглобов. — Пошли, поглядим.
Они вбежали в цепь. Анархисты, площадно матерясь, передергивали затворы и стреляли — больше наугад, для острастки. Суглобов наметанным глазом видел, что эти выстрелы никакого вреда красным не причиняли. Более того — красные уже были не те, что три года назад, в начале этой войны. Смелее стали, беспощаднее, грамотнее в военном отношении.
Суглобов окинул в бинокль всю местность вокруг и с ужасом увидел, что красноармейцы обложили сопку со всех сторон: в каждом кусточке его профессиональный военный глаз заметил пулеметное гнездо, в каждом овражке копошились красноармейцы, готовясь к атаке.
— Идиот! — проскрежетал зубами Суглобов. — Они же нас обложили со всех сторон, а твои разведчики и не заметили! Круговую оборону не заняли!
— Так скомандую? — Глотов кивнул в сторону стрелявших.
— Поздно! Пока раскачаются… Воины, мать вашу!
— Сам же учил их! Чему учил-то, а? — зудил Глотов.
— Да иди ты! — и Суглобов мерзко выругался: он понимал, что в сегодняшнем поражении есть и его вина, но, странно, вина эта совсем не тяготила его. Наоборот, он злорадно желал поражения Глотову и всей его биндюжной компании.
— Закатилась твоя звезда, Глотов, — констатировал Суглобов.
— Прорываться надо! — прокричал ему в ухо Глотов.
