Владимир Левицкий стоял на крыльце своей избы и с тревогой смотрел на раскисшую, чавкающую под ногами землю. Тайпины с азартом ворочали камни и промывали песок, золота в хранилище прибывало с каждым днем. Но это богатство не радовало, а пугало. В бочках из-под муки уже виднелось дно, запасы пороха и свинца подходили к концу, а Тит с утра до ночи чинил изношенные кайла и лопаты, ругаясь на чем свет стоит.
Левицкий тяжело вздохнул. Он исправно вел учет, следил за порядком. И чувствовал себя сторожем.
В этот момент, прервав его мрачные мысли, с тропы, ведущей к стойбищу, показался запыхавшийся Орокан.
— Господин Левицкий! — крикнул он, подбегая. — В стойбище гости! С той стороны пришли!
— Гости? — нахмурился Левицкий. — Кто?
— Маньчжуры! Торговцы! На большой джонке пришли. У них зерно, порох, железо! Все есть! Золото берут!
Через десять минут в избе Левицкого сидел «военный совет»: молчаливый и опасный Сафар, кряжистый, похожий на медведя кузнец Тит и рассудительный Захар.
— Мы не знаем этих людей, — начал Левицкий, излагая свои сомнения. — Обычно мелкие торговцы на лодках ходили по Амуру. Разведчики маньчжурского даотая? Если они узнают о нашем прииске, нам конец.
— Порох кончается. Зерно тоже, — ровным голосом ответил Сафар.
— Кайла сточены, заступы ломаются, — прогудел Тит. — Скоро работать будет нечем. Надо идти.
Левицкий обвел взглядом их решительные лица. Он был здесь главным, и ему предстояло принять решение. Преодолевая свою природную осторожность, он кивнул.
— Хорошо. Мы пойдем. Но с максимальной осторожностью. Сафар, Тит, возьмите каторжан. Тайпинов не брать. Возьмем с собой лишь немного золота, для пробы.
Через час небольшой, хорошо вооруженный отряд двигался по раскисшей таежной тропе. Они шли налегке, но тяжело увязая в грязи и переходя вброд ручьи.
Не пройдя и половины пути до стойбища Амги, Сафар, двигавшийся впереди, резко поднял руку, останавливая отряд. Левицкий замер, прислушиваясь.
Сначала он ничего не различил, кроме шума ветра и крика птиц. А затем до его слуха донесся далекий, едва различимый звук. Хлопок. Потом еще один, и еще. Это была не редкая перестрелка охотников. Это была частая, беспорядочная пальба. В стойбище шел бой.
Левицкий и Сафар переглянулись. В их глазах не было страха — только холодная решимость. Левицкий выхватил из кобуры тяжелый револьвер, Сафар проверил затвор ружья. Знаком Левицкий приказал носильщикам залечь в кустах, а сам, вместе с Сафаром и остальными бойцами, начал осторожно, от дерева к дереву, продвигаться вперед, к источнику звука.
Глава 2
Мы вышли из особняка, оставив за спиной униженных и перепуганных купчиков, лежавших среди опрокинутой мебели и разлитого шампанского. Проблема была решена. По-нашему.
В гостиничный номер «Лоскутной» Рекунов и его люди почти внесли на руках обмякшего Изю. Мой одесский компаньон был в плачевном состоянии: сюртук порван, на скуле наливался багровый синяк, а из разбитой губы сочилась кровь. Он не стонал и не жаловался. Молчал, и это было хуже всего. Его просто опустили в кресло, и он так и остался сидеть — маленький, побитый, с отрешенным взглядом, устремленным в никуда.
Убедившись, что он жив и, кажется, цел, я отвел Рекунова в сторону. Посмотрел ему прямо в глаза.
— Степан Митрофанович, благодарю. Вы и ваши люди действовали безупречно. Быстро и без лишнего шума. Я ваш должник.
Он был удивлен. Я видел это по едва заметному движению бровей, по тому, как на мгновение смягчился тяжелый, немигающий взгляд. Он, возможно, впервые увидел во мне не своенравного барина, за которым ему приказано присматривать, а командира, который ценит своих людей. Он молча кивнул, и мне показалось, что толстый слой льда между нами наконец-то дал первую трещину.
Когда Рекунов и его люди ушли, я остался с Изей наедине. Налил в стакан коньяку из дорожной фляги и протянул его своему компаньону. Он взял дрожащей рукой и сделал большой, судорожный глоток.
— Ну, рассказывай, Изя, — спокойно сказал я. — Как тебя угораздило?
Услышав в моем голосе не гнев, а усталое сочувствие, Изя мгновенно преобразился. Молчаливая маска мученика треснула, и из-под нее выглянул знакомый мне одесский артист. Он картинно застонал, схватился за ушибленный бок, а его лицо приняло выражение вселенской скорби.
— Ой-вэй, Курила, это было ужасно! — начал он, строя из себя умирающего лебедя. — Я попался на глаза своим старым… знакомым. Они узнали, что я теперь при делах, что я теперь солидный человек, и предложили снова «чего-то намулевать». Какую-то грязную аферу с векселями. А я им — нет! Я теперь честный коммерсант, у меня партнеры, у меня репутация! Я отказался! Так они, эти поцы, видимо, из мести и заложили меня этим купчикам! А те уже меня подкараулили, прямо у мастерской Левы, он все видел! Схватили, в мешок — и туда…
