К закату стало ясно: хунхузы, опьяненные легкой победой и собственной силой, здорово тут разленились. Их охрана больше походила на рваный невод — посты стояли только вдоль главных троп и по берегам ручья — именно там, очевидно, и ждали они угрозы. А задняя часть лагеря, упиравшаяся в крутой заросший буреломом овраг, зияла пустотой. Видимо, они не допускали мысли, что кто-то рискнет пролезть через эту чащобу.
Охранники на постах таращились по сторонам и вяло переговаривались, в то время как надсмотрщики злобствовали на прииске, то и дело с криком налетая на склонившихся над лотками рабочих. Бамбуковая палка свистела в воздухе, и сухой, частый треск ударов прорывался сквозь шум ручья, перемежаясь с короткими вскриками боли.
Уже темнело, когда работа наконец закончилась и к чугунному котлу посреди лагеря выстроилась длинная, покорная очередь рабочих, многие из которых таскали на себе колодки. Каждому доставался один черпак похлебки. Люди двигались медленно, шаркая ногами, с опущенными плечами и лицами серого, выгоревшего цвета. Среди них я узнал нескольких своих тайпинов. Но выглядели они теперь как настоящие рабы.
Когда солнце ушло за сопки и небо окрасилось в густо-алые тона, Орокан, молчавший весь день, тихо сказал:
— Ночью я пойду. Через овраг. Найду наших!
Я посмотрел на него. Плоское, спокойное лицо, глаза — как стоячая вода в лесном озере, ни ряби, ни волн. Он был прав. Для него, выросшего среди этих троп, ночной путь по оврагу не трудность, а привычная дорога.
— Сходи, разведай. Потом меня проведешь! — произнес я.
Когда сгустились сумерки, Орокан ушел.
Прошел час, другой. Я начал беспокоиться, когда прямо перед нами из тьмы бесшумно выросла фигура Орокана.
— Нашел, — коротко сказал он. — Наши — в дальнем бараке, у оврага. Охрана там спит, им на все наплевать. Говорил с Аоданом, сыном Амги. Ждут. Можно пройти!
Оставив Парамона и Сафара наблюдать за лагерем хунхузов с сопки, я двинулся вслед за Ороканом вниз, в черную глубину оврага. Дело это оказалось совсем не простым. По сути, это был не спуск, а контролируемое падение — ноги скользили по мокрым камням, поросшим мхом, колючие ветви хватали за рукава, будто желали оставить меня тут навсегда. Где-то в лагере вяло тявкнула собака, и мы замерли, сливаясь с ночным лесом, и лишь убедившись, что тревоги нет, продолжили путь.
Наконец, мы выбрались наверх на задворках прииска. Поползли по-пластунски, утопая в грязи среди кислого запаха гнили и нечистот, подкрались к дальнему бараку. Сквозь щели между грубо обтесанными бревнами просачивался тусклый свет коптилки.
Орокан приложил ладонь ко рту и издал тихий, едва слышный звук, похожий на крик ночной птицы. Внутри сразу стихли голоса. Блеснул свет в зарешеченном оконце, и показалось чье-то лицо.
Я не сразу узнал Аодяна, сына покойного Амги. Юное лицо его было суровым, по-взрослому собранным. Он быстро сказал Орокану что-то на своем, и я понял по тону: он готов взорваться от бешенства.
— Рад видеть тебя, Курила-дахаи! — шепотом перевел мне Орокан. — Он говорит, хунхузы почти не кормят их, с восхода до заката гонят на работу. Кто падает — бьют палками.
Аодян снова заговорил, кивнув в сторону стены, за которой виднелись другие бараки.
— Кроме нас, — в голосе Орокана прозвучало невольное удивление, — в тех бараках сотни китайцев. Тулишен нанял их в Маньчжурии, золотые горы обещал. А привез сюда — и все отобрал. Они такие же рабы, как мы. Голодные. Злые. Хунхузов ненавидят!
Шестеренки в моей голове сразу завертелись Так-так. Это мы удачно зашли. Лагерь врага оказался не крепостью, а пороховой бочкой. Нужно было лишь поднести фитиль.
— Сколько охраны? — спросил я.
— Семь десятков, — ответил Орокан, коротко переговорив с Аодяном. — У всех ружья, но ночью пьют, сидят у костров. Порядка нет.
Я посмотрел прямо в темные, горящие напряжением глаза Аодяна, сверкавшие за решеткой его барака.
— Переведи ему: скоро сюда придут казаки. Когда начнется бой — поднимайте шум, бейте охрану изнутри. Справитесь?
Орокан перевел, но, похоже, Аодян понял меня без слов. Видимо, мои интонации оказались достаточно красноречивы. Он медленно оглянулся на своих людей, сидевших где-то во тьме барака, и в его узких глазах мелькнул хищный, жгучий блеск.
— Мы готовы, — перевел Орокан. — Дай только знак.
Весь следующий день мы провели в пути. Вернувшись в станицу уже впотьмах, я сразу направился к атаману. Елизар Фомич не спал. При тусклом свете самодельной сальной свечи мы развернули на столе мою корявенькую схему, и я выложил ему все, что видел и узнал. Он слушал, задавая вопросы, обращая внимание на каждую деталь, внимательно рассматривал план, задумчиво щуря глаза.
