Он не стал благодарить или расшаркиваться. Лишь снова коротко кивнул, но этот кивок стоил больше любых слов. Он принял дар. И этим жестом наш союз был скреплен прочнее любого договора, подписанного на гербовой бумаге.
Шум и гомон стихли, и на прииск снова опустилась тишина, но теперь она была другой — не мертвой, как после боя, а усталой, рабочей. Жизнь, пусть и суровая, брала свое.
И в этот момент я увидел его.
Из тени, отбрасываемой дальним бараком, появилась фигура. Она двигалась медленно, какой-то жуткой, нетвердой походкой, словно человек заново учился ходить. Я вгляделся, и сердце пропустило удар. Сафар.
Он был бледен, как полотно, осунулся, а его лицо, всегда спокойное и непроницаемое, превратилось в серую маску, из-под которой смотрели пустые, выгоревшие глаза. Он был похож на тень самого себя, на призрака, заблудившегося среди живых.
Молча прошел через всю площадь, не глядя по сторонам, и остановился прямо передо мной. Я смотрел в его глаза и не видел в них ничего — ни боли, ни гнева, ни скорби. Только черную, бездонную пустоту.
— Курила, — глухо, едва слышно произнес он. — Я ухожу.
Я стоял, оглушенный, не в силах вымолвить ни слова, и смотрел на него, а в голове бился только один вопрос: почему? Куда?..
Глава 16
— Куда? — вырвалось у меня. — Почему, Сафар?
— Он прав, что ты удумал? — гулко пробасил подошедший Тит. Левицкий и Софрон тоже подошли, их лица выражали тревогу и недоумение.
Я смотрел на Сафара, пытаясь прочесть хоть что-то за этой каменной маской. Я видел горе, видел отчаяние. Это было не бегство. Это было что-то другое. Что-то окончательное.
Он прервал наши уговоры. Его голос был тихим, безжизненным, но каждое слово падало между нами, как камень.
— Вы знаете, как она умерла. Но вы не знаете, как она жила последние годы. Из-за него.
Он поднял на меня свой пустой взгляд.
— Это Тулишэнь. Ее пытали. За то, что не покорилась и пыталась сбежать. Они… они подщетинили ей пятки. Конским волосом. — Он сглотнул, и его кадык дернулся. — Она не могла ходить. Совсем. Каждый шаг — боль. Доктор Овсянников… он почти вылечил ее. Почти. У нас появилась надежда. И в этот самый момент Тулишэнь пришел снова. Чтобы закончить то, что начал.
Он замолчал, и в этой тишине я услышал, как тяжело дышит Тит.
— Это не просто смерть, Курила, — закончил Сафар. — Он мучил ее с самого начала и до самого конца. Я не могу жить, пока он дышит. Я найду его и убью. Или умру сам. Другого пути для меня нет.
Теперь все встало на свои места. Я смотрел в его глаза, в которых не было жизни, и понимал, что любые уговоры, любые призывы к логике и здравому смыслу разобьются об эту стену горя, как волны о скалу. Он не искал победы. Он искал конца.
Я больше не пытался его отговаривать.
— Ты прав, Сафар, — сказал я тихо. — После такого другого пути нет. Но ты ошибаешься в одном.
Он вопросительно поднял бровь.
— Ты не пойдешь один. — Я шагнул к нему. — Твоя месть — теперь наша месть. Твое горе — наше горе. Мы пойдем вместе.
— Так и будет, — положив руку Сафару на плечо, вступил в разговор Левицкий. — Мы вошли в это дело вместе и закончим его вместе. Это наш общий долг.
— Мы тебя одного не бросим, — гулко пробасил Тит, подходя с другой стороны. — Куда ты, туда и мы.
Даже хмурый Софрон шагнул к нему.
— Не дури! Один в поле не воин, — глухо произнес он. — Победить можно только вместе.
Я положил руку на плечо Сафара.
— А теперь послушай. Мы уже знаем, где его нора.
Я быстро, в нескольких словах, пересказал ему все, что мы узнали от Лян Фу: о тайном прииске на Мохэ, о недовольных рабах. О нашем плане нанести «ответный визит».
Слепое отчаяние в глазах Сафара медленно угасало, сменяясь чем-то иным. В них появлялась цель.
Когда я закончил, он долго молчал. Каменная маска на его лице дрогнула. Он опустил голову, и я увидел, как по его щеке медленно ползет одинокая, скупая слеза.
Когда он снова поднял глаза, в них уже не было пустоты. Там горела холодная, черная решимость. Он согласно кивнул, но затем шагнул ко мне вплотную.
— Хорошо, — прошептал он. — Но вы поклянетесь. Клянитесь. — Его взгляд впился в меня, пригвождая к месту. — Клянитесь, что, когда мы найдем его, пощады не будет. Только смерть.
Вокруг воцарилась абсолютная тишина. Все смотрели на нас. Я видел в его глазах бездну боли и понимал, что эта клятва — единственный якорь, который еще удерживал его в этом мире.
Не колеблясь ни секунды, я протянул руку.
— Клянусь, — сказал я. — Я отдам его тебе!
Левицкий положил свою руку поверх моей.
— Клянусь.
Тит накрыл наши руки своей огромной ладонью-лопатой.
— Клянусь.
Последним подошел Софрон и молча положил свою руку.
— Клянусь, — сказал он глухо.
На мгновение его рука крепко сжала мою. В его взгляде я увидел нечто похожее на облегчение. Сафар отступил в тень.
Вот только его горе никуда не делось. Если оставить его сейчас наедине со своими мыслями, пустота снова поглотит его.
Лучшее лекарство от горя — дело. Тяжелое, неотложное дело, которое не оставляет времени на самокопание. Нужно немедленно дать ему цель, за которую можно ухватиться прямо сейчас.
Я резко нарушил тишину.
