Этот поход в глубь Маньчжурии был не местью и не прихотью. Мне он так же необходим, как и Сафару — для сохранения себя. Данное мною слово — последний рубеж, за которым прежний «я», тот Сергей Курильский, что прошел Чечню и Африку, окончательно бы умер, уступив место преуспевающему дельцу Владиславу Антоновичу Тарановскому. Я дал слово боевому товарищу. Кем я стану, если не сдержу его?
— Все готово. Ждем только тебя. — Голос возникшего из тумана Левицкого вернул меня в реальность.
— Все готовы? Хорошо!
— Ты все перепроверил?
— Да.
— Сколько взяли динамитных шашек?
— Два десятка. Хватит, чтобы снести их базу до основания, — ответил он, закидывая суму на плечо.
— Добавьте еще столько же. На всякий случай. И берегите запалы: если они отсыреют — беда! Доктор Овсянников собрался?
— Да, он готов.
Левицкий стоял передо мной, готовый по первому слову выступить в неизвестность на том берегу Амура. Но я медлил. У меня оставалось еще одно дело.
— Передай всем — через пять минут выступаем! А я сейчас вернусь, — бросил я ему и, ничего не объясняя, быстро пошел прочь от суеты на берегу к нашей свежесрубленной, пахнущей смолой и хвоей избе.
Стараясь не шуметь, вошел в сени и, не разжигая огня, проскользнул внутрь. В соседней комнатке, на грубой лавке, наспех застеленной овчиной, спал мой Ванечка. В неверном свете догоравшей в углу лампады его личико казалось совсем безмятежным. Сбившиеся светлые кудряшки разметались по подушке, и его тихое, мерное сопение было единственным звуком в этом внезапно ставшем хрупким мире.
Затем, развернувшись, вышел из избы и, не оглядываясь, направился к темным силуэтам джонок, где уже ждали мои люди.
— Выступаем!
И лодки беззвучно отошли от берега, растворяясь в тумане. Оглянувшись в последний раз на прииск, туда, где виднелся силуэт нашего жилища, я запрыгнул в последнюю лодку.
Сначала весь день мы шли вниз по течению ручья до самого устья. Там, впав в могучее тело Амура, затаились в прибрежных камышах и дождались глубокой ночи. И только когда тьма стала абсолютной, под ее покровом мы пересекли реку. После этого, оставив тайпинов на веслах, отправились на дно лодок. Мой мир сузился до колючей, пахнущей смолой и сыростью рогожи над головой. Вокруг в тесноте и духоте лежали мои люди. Слышался лишь мерный скрип уключин, глухой плеск воды за бортом да сдавленное дыхание десятков бойцов, превратившихся в безмолвный и смертоносный груз. Время застыло, превратившись в вязкое, тягучее ожидание. Час сменялся часом. Мы плыли вниз по течению вдоль чужого маньчжурского берега.
Внезапно тихий шепот Лян Фу, сидевшего рядом со мной у руля, прервал это затянувшееся молчание:
— Тай-пэн! Мы близко. Пленные говорят, что приплыли. Я вижу эти фанзы.
Нервы напряглись до предела, каждое мгновение казалось часом. Я лежал, вцепившись в рукоять револьвера, превратившись в слух. Вся моя жизнь, жизни десятков моих людей, успех дела теперь зависели от выдержки одного человека — командира тайпинов Лян Фу.
Сквозь монотонные звуки реки начали пробиваться раздраженные, гортанные голоса. Они доносились с берега, становясь все громче и отчетливее. Хунхузы о чем-то спорили. Кажется, они спрашивали о чем-то «наших» китайцев. Лян Фу несколько раз что-то им отвечал. Конечно, я не понимал смысла их разговоров, но напряженный тон моего офицера выдавал его скрытое волнение. Что-то идет не так?
Скрип уключин стал реже, джонка замедлила ход.
А затем раздался резкий, недоверчивый окрик вражеского часового. Он увидел незнакомые лица!
Всякое движение под рогожей замерло. Я почувствовал, как напряглось тело Мышляева, лежавшего слева от меня. Операция висела на волоске. Услышали? Догадались?
Наступила звенящая тишина. Секунда, в которую решалось все.
И в этой тишине Лян Фу вновь заговорил заискивающим тоном, выкрикивая что-то длинное на своем наречии. Из всего потока слов я уловил лишь знакомые: «шэн-бин» («лихорадка»), «лай вань лэ» («отстали»), «синь гун-жэнь» («новые работники»). По заранее согласованному плану, он объяснял, почему хунхузы не видят среди них знакомых лиц, и просил разрешения пристать.
Не знаю, что подумали хунхузы, но голос его звучал вполне убедительно. С берега донеслось недовольное бормотание. Тогда Лян Фу, не дожидаясь ответа, что-то бросил на причал. Я услышал отчетливый глухой шлепок — на дощатый настил причала упал мешочек смешанного с опиумом табака.
Через мгновение с берега донесся грубый смех. Похоже, Лян Фу удалось-таки их уболать!
Лодка медленно пошла к причалу. Скрип уключин, плеск воды… и вот — глухой удар просмоленного борта о деревянные сваи. Прибыли. Я задержал дыхание, мышцы свело от напряжения.
Наступила последняя, оглушающая секунда тишины.
И в этой тишине громко и четко прозвучал крик Лян Фу, служивший условным сигналом:
— Встречайте! Приветствие Великому Тай-пену!
Не дожидаясь ответа, я с диким ревом рванул рогожу над собой и, вскинув револьвер, выпрыгнул из лодки прямо на причал, наводя оружие прямо в ошеломленные, неверящие лица хунхузов.
