— И так говорят, что заглядываетесь. Зачем мне?
— Ванюшков запретил?
— Сама запретила. И не надо вам за мной ходить по пятам. Ищите себе другую. Ни к чему это.
Он уходил.
— Доволен ли ты новой своей работой? — спрашивал Волощук Павлушку Сироченко, который важно шествовал по площадке со щитком в руке и длинным шлангом к автогенному резаку.
— А вам что?
Сироченко нелегко поддавался «обкатке».
— Ты вот хотел перейти с земляных работ на автогенную и тебе пошли навстречу.
— Если б не заслуживал, не пошли б навстречу!
— Отсутствием скромности, вижу, не страдаешь!
— А на кого мне надеяться? Поработаю еще, приобрету опыт, стану автогенщиком-верхолазом.
— Ишь, куда метишь! Верхолазом!
— А что?
— Высокая профессия во всех смыслах! Не пьешь больше?
— Когда хочу, тогда пью. На свои!
— А знаешь, грубить не следует.
— Я не грублю. Натура у меня такая.
— Грубость — не натура. Грубость от бескультурья.
Сироченко надулся.
— В вечернюю школу почему не ходишь?
— Что мне там? Азбуку учить?
— Есть школы и повыше. Вот ты говоришь, что хочешь стать автогенщиком-верхолазом. Эта профессия требует образования.
— У меня пять групп, пусть другие имеют столько!
— Пять групп — не ахти какая высота. Почему семилетку не кончить? Почему в техникум не пойти? Разве плохо быть техником? Потом и до инженера недалеко.
— До инженера далеко. А техником, если захочу, буду.
— Захоти! Чего ждать?
— А вам что? Какая с этого польза?
— Польза большая. Человек растет. Польза и радость для общества.
— Ну, я пошел! — оборвал беседу Сироченко.
Хотя парень держался нарочито грубо, но был он все же не тот.
Декабрь. Розовый снег лежит вокруг, морозно, но холод не ощущается. Приятно вдыхать колючий воздух, глядя на Ястребиную гору, сверкающую на солнце, как алмаз.
Волощук подтягивает рукав короткого кожушка и смотрит на часы.
Но сколько бы ни ходил по участку, тянуло туда...
— Не устала? — спрашивал Фросю в конце дня.
Она делала вид, что не помнит сурового утреннего разговора и безразличным тоном отвечала:
— Старухи устают! Мне что! Я и дома замужем!
— Подучишься в школе, научу тебя работать на вагоне-весах. Хочешь работать у нас, в доменном?
Девушка останавливалась. Училась она в заводской школе для малограмотных, первая из партии вербованных поступила, жадно тянулась к учебе.
Борис объяснял, что такое вагон-весы, объяснял как можно более ясно, радуясь, что может что-то передать от себя, а она слушала, и он думал, что только так, серьезным разговором сможет пробудить у этой девушки интерес к себе.
Решение Анны Петровны приехать на строительство пришло после большого раздумья. Хотя она верила чувству, связывавшему ее с Митей Шаховым, она ни на минуту не забывала того, что они недостаточно знали друг друга. Сближение происходило заочно, по письмам; разделенные расстоянием, они могли легко поддаться обману, поверить в то, чего не было на самом деле. Тревожило и чисто женское: она была старше Дмитрия на несколько лет...
Но несмотря на эти опасения, ее поддерживало крепнущее сознание того, что после ухода от Штрикера жизнь ее уже пошла по другому пути и что на этом новом пути она должна видеть главное не в интимном своем счастье, а в приобщении к тому большому, чем жили люди.
«Если даже у нас с Дмитрием ничего не получится, останусь на площадке, буду работать. С прошлым порвано навсегда».
Собравшись в дорогу, она захватила с собой только самое необходимое. Ей неприятны были дорогие вещи, напоминавшие о жизни с Штрикером; не могла расстаться только с котиковой шубкой.
«Но неужели за свои десять лет мучений я не заслужила даже шубки?»
Дмитрий встретил Анну Петровну горячо, ее опасения отпали. Он показался ей именно тем, кого она ждала в своей жизни и с кем должна теперь пройти дорогу до конца; она нашла и в личных его качествах и в мыслях, желаниях, во всем его духовном мире то, что искала: честность, порядочность, любовь к труду, чуткость к людям. И за это была благодарна судьбе.
Еще работая в библиотеке института, после ареста Штрикера, Анна Петровна ощутила свежий ветерок жизни. Но хотелось большего, хотелось уехать куда-нибудь далеко, на те новостройки, о которых восторженно говорили студенты. Днепропетровск, родной город, в котором ее хорошо знали, стал в тягость. «Не здесь начинать новую жизнь».
И вот она в тайге, среди незнакомых людей, за тысячи километров от Днепропетровска. Она на площадке. С любимым человеком. Ничего от старого, от прошлого.
Анна Петровна обходила строительные участки, приглядывалась к людям, ходила по соцгороду, выросшему на пустыре, ходила по колонии, побывала в улусе Тубек, слившемся с колонией в единый поселок.
Колхозники «Зари» рассказали ей, что колхоз вырос, много у них теперь скота, что с приходом в шорскую тайгу русских начальников жизнь пошла по-другому.
Анне Петровне было приятно слышать это.
С первого дня ей захотелось стать частицей трудового коллектива, почувствовать на себе ответственность за общее дело, работать много, чтобы испытать физическую усталость, после которой и сон крепок, и пробуждение радостно.
